Царьград - Денис Старый

медленно поднялся. У него было бледное, узкое лицо хищной птицы и холодные водянистые глаза. Он вперил свой жесткий взгляд прямо в русского полковника, безошибочно определив, кто в этой комнате является его главным, самым опасным оппонентом.

— Вы ведь люди разумные, — продолжил аристократ, с трудом ворочая сербские слова, безбожно коверкая их чудовищным немецким акцентом. — И вы должны понимать: никакого независимого «Сербского королевства» вы не добьетесь. Это иллюзия. Детские мечты. Нужно быть приземленными политиками. И у нас к вам есть предложение, от которого… если вы действительно желаете блага своему народу… вы не станете отказываться.

Тягучая, душная пауза окутала зал. Слышно было лишь, как где-то за окном хлопает на ветру оторванная ставня.

Корней Чеботарь, глядя на то, как Милош подался вперед, вслушиваясь в слова австрийца, вдруг отчетливо понял одну вещь. На этих переговорах русский полковник был лишним. Он был как заноза, как кость в горле, которая прямо сейчас не позволяла предводителю сербских повстанцев ответить Вене так, как Милошу, ослепленному политическими посулами, на самом деле хотелось бы.

— Вы предлагаете, чтобы сербские земли, которые мы прямо сейчас, в эту самую минуту поливаем своей кровью, вновь отошли к Священной Римской империи? — голос Милоша звучал глухо, как гром вдалеке.

Последовала долгая, тяжелая пауза. Взгляды скрестились, словно клинки.

— Да еще в то время, когда над самой Веной навис меч? — добавил серб, упрямо склонив голову.

Австрийский аристократ лишь слегка повел плечами, отчего золотые эполеты тускло блеснули в полумраке ратуши. — Вассалитет, — мягко, почти ласково произнес он, словно небрежно бросил легкую фигуру на шахматную доску.

Корней Чеботарь планировал на этих переговорах играть роль громоотвода. Стоять истуканом в углу, тяжелым и безмолвным, одним лишь своим хмурым видом и темно-зеленым русским мундиром давя на оппонентов. Но слово «вассалитет» ударило его как пощечина. Это была такая запредельная, рафинированная наглость, что удержать ее в себе русский полковник не имел никаких физических сил.

— Вы отдали эти земли на растерзание османам! — голос Чеботаря разорвал тишину, ударив по каменным сводам. — Вы не защитили их, бросили рубежи, а теперь являетесь сюда в чистеньких лосинах и предлагаете то, что просто немыслимо для честного человека!

Глаза всех четверых австрийцев хищно вспыхнули. Их руки, затянутые в белоснежные перчатки, синхронно дернулись к эфесам шпаг.

Корней, даже не сдвинувшись с места, властно поднял руку в потертой кожаной краге, останавливая этот порыв:

— Спокойно, господа. Я — русский дворянин, и к услугам любого из вас, если желаете сатисфакции. Хоть на саблях, хоть на пистолетах. Но пытаться заставить меня замолчать здесь — глубоко ошибочная позиция.

Главный австриец медленно отнял руку от оружия и перевел ледяной, изучающий взгляд на предводителя сербов.

— Господин Кобыличич, — протянул он с ядовитой надменностью, пытаясь манипулировать гордостью партизанского вожака. — Вы позволяете в своем присутствии, в вашем штабе, так открыто оскорблять официальных переговорщиков?

Австриец бил в цель умело. Но с Милоша, к его чести, словно слетела вся пелена ложной важности и зарождающегося тщеславия. Он прекрасно помнил, кому именно обязан тем, что Белград взят, и кому должен быть благодарен за то, что сейчас с ним вообще разговаривают не как с бунтовщиком, а как с правителем территории.

И все же… Россия, пусть ее солдаты и стояли сейчас на баррикадах, была бесконечно далеко. А Австрия — вот она, за Дунаем.

Милош отчаянно захотел, чтобы эти напудренные интриганы провалились сквозь землю, чтобы он остался с Корнеем один на один. Ему нужно было объяснить русскому другу свои мысли! Объяснить так, чтобы тот понял сербскую хитрость.

Ведь можно же сыграть тонко! Временно — лишь на словах и бумагах! — признать этот протекторат Вены. Пусть в высоких кабинетах монархи сами ломают копья. Если две великие империи начнут конкурировать за влияние в Сербии, это принесет золото на восстановление разрушенной экономики городов. Это остановит отток сербского населения, бегущего от войны в ту же Россию или Австрию.

А главное — можно слить информацию об этих тайных переговорах туркам! Османы взбесятся. Их хрупкое сепаратное перемирие с Веной рухнет. И тогда австрийцам волей-неволей придется снова вступить в войну, стягивая на себя турецкие таборы. И России будет куда легче бить османов! А сербы, бок о бок с австрийцами, но с русскими штуцерами в руках, добьют врага. Это была гениальная комбинация, способная избавить его народ от новых потоков крови…

Милош уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать свою сложную дипломатическую партию, но Корней не дал ему сказать ни слова.

— Нет! — жестко, словно выплеснув кипяток прямо в надменные лица эмиссаров, отрубил Чеботарь. — Никакого вассалитета. Сербские земли станут основой для создания Славянского Союза. И возглавлять этот союз будет Россия. И мой Император.

Австрийский аристократ прищурился. Его губы скривились в брезгливой усмешке, но в глазах плескалась холодная, расчетливая угроза.

— И что же вы сделаете, господин полковник? — тихо спросил он, сжав набалдашник трости. — Убьете нас прямо здесь, нарушив все мыслимые законы дипломатии?

В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как остывает пепел в трубке Корнея. Русский офицер посмотрел на эмиссаров тяжелым, немигающим взглядом.

— Я просто уведу своих людей из Белграда, — спокойно и обыденно сказал Чеботарь. — А вы… — он обвел рукой сербов. — Вы останетесь тут и защитите город.

В этот миг лицо Милоша Кобыличича исказила судорога непритворного, абсолютного ужаса. Все его многослойные политические шахматы только что были сметены со стола ударом тяжелого офицерского сапога.

— Ты не посмеешь! — выдохнул Милош. Его лицо побледнело, а огромные кулаки непроизвольно сжались.

— Еще как посмею, — ровным, почти ледяным тоном ответил Корней.

В этот момент Чеботарь меньше всего думал о геополитических последствиях. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета, затертую до блеска. В нем говорил не дипломат, а командир диверсионного отряда, привыкший рубить узлы, а не распутывать их.

Но была и другая мысль, темная и холодная. Милош был предан России — это правда. Или нет? Но если эта преданность даст трещину под весом австрийского золота или страха? Корней смотрел в растерянные, бегающие глаза серба и выносил приговор. Не сейчас. И не прилюдно. Но в ближайшем же жарком бою, когда пороховой дым затянет улицы, тяжелая конусная пуля из нарезного штуцера вполне может найти спину предводителя восстания. И любой лекарь, даже если бы в этих краях практиковали вскрытие, списал бы это на меткий турецкий выстрел. Уж Корней знал, как отдать такой приказ своим самым доверенным пластунам.

— Ты пойдешь против меня? — сглотнув, спросил серб. В его голосе вызов смешался с неподдельным страхом. Он читал