Царьград - Денис Старый

Возникла заминка. Милош метался между уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения. Наконец, он тяжело вздохнул и повернулся к австрийским эмиссарам.

— Господа, я попрошу вас не воспринимать это как арест, — тщательно подбирая слова и стараясь сохранить остатки достоинства, произнес Кобыличич. — Но ввиду сложившихся обстоятельств вам стоит остаться в этом помещении под охраной…

— Не обязательно, — бесцеремонно встрял русский полковник, разрубая эту нелепую попытку серба сохранить лицо перед Европой. Корней шагнул к столу, оперся на него костяшками пальцев и вперил тяжелый взгляд в австрийского аристократа. — Отправляйтесь-ка вы, господа, обратно в Вену. Тем же тайным путем, каким и приползли. И передайте своим кукловодам: для меня законом будет лишь предписание выслушать вас, которое даст официальный русский посол при вашем дворе. Кто бы сейчас ни надел на себя вашу осиротевшую корону.

Австрийцы переглянулись. Главный эмиссар едва заметно скрипнул зубами. Русский диверсант, не знающий придворного этикета, только что нанес им безупречный дипломатический удар.

Вся их миссия была чистой воды самодеятельностью. В высших эшелонах власти раздираемой кризисом империи не было дела до Белграда. Лишь пара амбициозных пограничных генералов решила под шумок прибрать к рукам сербские земли, граничащие с их кордонами, испугавшись, что они станут русским плацдармом. Идти к русскому послу, графу Румянцеву, за официальным дозволением на переговоры с сербами? Да это равносильно самоубийству для их карьеры!

Старший офицер оценил ход. Русский действовал на грани фола, но юридически он был неуязвим. Он не отказывал напрямую, но требовал соблюдения субординации союзных держав. Шах и мат. Игру на этом уровне им не потянуть.

— Хорошо. Мы уйдем, — процедил австрийский аристократ, брезгливо натягивая перчатку. Его водянистые глаза метали молнии. — Обеспечьте нам безопасный выход из города, полковник.

Чеботарь лишь удовлетворенно кивнул и указал на дверь.

— Что это было, Милош? — глухо спросил Корней, когда за эмиссарами захлопнулась тяжелая дверь, а стук их подкованных сапог стих на лестнице. До выхода к шатрам турецкого паши оставались считанные минуты, русско-сербская делегация уже безбожно опаздывала.

Серб устало опустился на стул, обхватив голову руками. — Не вини меня, Корней. Я выражаю интересы своего народа. Это политика. Пойми ты, у Российской империи нет общих границ с землями, где проливается кровь моих братьев! Вы далеко! А австрийские пикеты — вот они, за Дунаем! Душой я предан русскому Императору, клянусь тебе! Но разум… разум кричит мне, что мы не должны оставаться с австрийцами врагами, если останемся один на один.

Всё было так. Слова серба звучали горько, но на сто процентов разумно. Корней Чеботарь, остывая от адреналина, понимал это. Вот только он, прошедший не одну кампанию, привык доверять не политическим картам, а своему сердцу и звериному чутью. А чутье вопило, что верить Вене нельзя ни на грош.

— Пусть так, — неожиданно для Кобыличича согласился русский полковник. Поправил перевязь, одернул зеленый мундир и проверил, легко ли выходит сабля из ножен. — Пошли разговаривать с турками. Они нас уже заждались.

Вопреки всем опасениям серба, переговоры в османском лагере оказались поразительно короткими.

Шатер турецкого командующего пах розовой водой, крепким кофе и запекшейся кровью. Османы, еще вчера с фанатичной яростью бросавшиеся на сербские штыки, сегодня были сговорчивы и покладисты.

Блистательная Порта, чье сияние заметно потускнело в последних кампаниях, мыслила глобально. Паша потерял при штурме Белграда лучшие янычарские орты, и теперь ему нужны были все штыки и сабли, чтобы бросить их против главного врага — русской императорской армии. Мелкий сербский бунт можно было отложить на потом. Если русские будут разбиты в генеральном сражении, сопротивление и сербов, и болгар захлебнется само собой. Их вырежут без спешки и с наслаждением.

Поэтому турки соглашались уйти.

Правда, за это быстрое отступление пришлось заплатить цену, от которой у Корнея Чеботаря скулы свело судорогой. Милош, спеша закрепить успех и избавиться от турецкой угрозы, согласился на унизительное условие. Он приказал не просто отпустить всех пленных османов, но вернуть им личное оружие. Более того, туркам были возвращены захваченные в кровавых боях зеленые бунчуки и полковые знамена.

Глядя, как турецкие колонны, сохраняя строй и достоинство, покидают свои позиции под развернутыми знаменами, Чеботарь сплюнул на выжженную траву. Это не было похоже на победу. Это было похоже на отложенную смерть. Но город, израненный и дымящийся Белград, по крайней мере, получил передышку

Глава 15

Одесса.

Март 1727 года.

Никаких тебе потемкинских деревень с нарисованными фасадами. Никаких праздных увеселений в пути или заботливо подготовленных мест для отдыха на каждых пяти верстах. Лишь сырая, пробирающая до костей реальность бесконечного тракта, если не считать редких, продуваемых всеми ветрами почтовых станций, где нам удавалось сменить загнанных лошадей и забыться тяжелым сном едва ли через раз.

Иной переезд, поистине царский, готовится чуть позже. Свита моя частью, и даже некоторые родственные души, отправятся в путешествие. Вот там, да, и зоны для посиделок на природе, и готовые к встрече здания и помещения с перинами. Еще и кораблик, считай, что увеселительный, который как повезет из Смоленска мой двор, так и до Очакова считай довезет.

А мне не до всего этого. Нет у меня тех задач, что ставила в иной реальности перед своим путешествием Екатерина Великая. Там была демонстрация величия, еще и чистой воды выпендреж перед австрийским принцем. У меня цель — быстрее добраться до Одессы.

Так что тысяча конных, на лучших конях, с заводными, налегке, так как продовольствие и фураж были завезены по дороге загодя, и это, возможно, даже и рекорд быстрого перемещения, по крайней мере венценосной особы.

За семнадцать суток изматывающей скачки и тряски я проделал немыслимое расстояние. Из-под стылого Петербурга сюда, на изрезанный степными ветрами юг — к Хаджибею, которому суждено носить гордое имя Одесса.

Тяжелые, неповоротливые обозы, что с протяжным скрипом выходили из Москвы в направлении русского юга, начали свое движение еще за пять дней до того, как я покинул столицу Империи. И сейчас мы опередили эти бесконечные вереницы подвод не меньше чем на десять суток.

Подобная логистика откровенно удручала, нагоняя мрачные мысли о грядущих потерях — не столько от вражеских сабель, сколько от истощения, распутицы и болезней. Спасало лишь трезвое понимание: ни у наших ненадежных союзников, ни у смертельных врагов дела со снабжением не обстояли лучше. А чаще всего, как мне отчаянно хотелось верить, их положение было куда плачевнее нашего.

Впрочем, нечего мне сгущать краски и продолжать сравнивать современность с будущим.

Тем более,