Царьград - Денис Старый

что усилия не прошли даром: граф Чернышев сумел выковать целую плеяду жестких, хватких специалистов, которых в моем времени назвали бы военными логистами. А Борис Саксонский, зятек, заложил на Диком поле целую цепь малых фортов. Теперь эти мрачные бревенчато-земляные твердыни служили не столько опорными боевыми базами, сколько жизненно важными кровеносными артериями — перевалочными пунктами и логистическими центрами, питающими грядущую войну.

Всю осень и долгую зиму — выдавшуюся снежной, хоть и не такой губительно суровой, как могла бы — по строгому, выверенному графику на юг тянулись конвои. Они везли самое ценное, без чего не выиграть ни одной битвы: провиант долгого хранения, бочонки с порохом, тяжелые слитки свинца и, главное, готовую смерть — отлитые на заводах пули с конусным наконечником и полой расширяющейся юбкой.

Мы стали наращивать производство и пули, которая в будущем называлась по имени создателя Нейсслера. Это изделие еще менее мудреное, чем пуля Минье, но имеет много общего.

К слову, я забыл… Вот такое важное изобретение, и забыл. И когда ко мне прислали паренька из мастеровых Нартова, и он показал чертеж… Рука-лицо и стыдоба. Нет, я не бился головой об стену. Но знал же, что была и такая вот пуля. Где-то когда-то в иной жизни слышал.

Ну да ладно. Важно, что теперь таких пуль мы произвели ну очень много. Теперь дальность полета, за счет той же расширяющейся юбки и формы с усеченным конусом, что она небольшая, но со смещенным центром тяжести, что дает отличный эффект при полете… Как воланчик в бадминтоне. Можно теперь стрелять с линии с расстояния в триста шагов, что более чем в два раза дальше, чем принято сегодня.

И все это нужно было доставить в войска.

Нельзя было сказать, что этот огромный механизм работал как швейцарские часы. Делая поправку на реалии эпохи и на то, что люди здесь еще не были приучены к безжалостному, строгому военному порядку армий будущего, случались и сбои.

Но теперь, в какой бы форт я ни заезжал, в какой бы тесной крепостце ни грелся у чадящего очага, я видел главное: склады и пороховые погреба были заполнены если не на все сто процентов, то на твердые семьдесят восемь — наверняка.

Это был залог выживания. Все те строевые подразделения, что продолжали стягиваться из европейской части России, массированные лавы казаков и даже безжалостные отряды наемников — вся эта голодная вооруженная масса могла теперь прийти в любую из крепостей и встать на довольствие. Завезенного провианта пока хватало.

Еще летом, предчувствуя масштаб надвигающейся бойни, мы предприняли первые, скромные, но отчаянные попытки сформировать долговременный стратегический запас.

Пользуясь своими отрывочными знаниями из будущего, наслышанный о критической важности армейских продуктовых пайков, я приложил все силы, чтобы работа закипела на так называемой «провиантской фабрике», выстроенной близ Ораниенбаума. Там день и ночь трудились ученые и биологи, массово приглашенные в Россию. Особенно выделялись шведы — они развернули свою научную деятельность с таким пугающим размахом, что порой я, со своими смутными сверхзнаниями из другого века, терялся, не понимая, чем еще могу им помочь.

Впрочем, мой опыт все же пригодился. Мы начали делать пеммикан. Это измельченное высушенное мясо с ягодами. И витамины тут же, и питательно и крайне мало места занимает.

Чунье — такое новшество есть у нас в сухпаях.

Еще в своей прошлой командировочной жизни я бывал в Латинской Америке и пробовал это специфическое, не сказать чтобы весьма вкусное блюдо. Это было отнюдь не ресторанное яство, но в промерзшем окопе или на изнурительном марше этот плотный паек утолял голод, давал силы и, в конечном итоге, сберегал солдатские жизни.

По сути, этот «чунье» представлял собой вымороженный и высушенный до состояния камня картофель, из которого безжалостно выгоняли всю влагу. Для размеренного, правильного питания это серое крошево вряд ли годилось — солдатский желудок не выдержал бы частого употребления.

Однако на войне не до гурманства. Когда нужно быстро насытить сведенное спазмом брюхо на изнурительном марше, это было настоящим спасением. Особенно ценным этот сухпаек оказался для наших диверсионных отрядов — тех суровых людей, которых в это жестокое время пришлось назвать пластунами. В тылу врага, где малейший дымок от костра означал верную смерть, возможность прожевать сухой концентрат, не разводя огня, дарила шанс на выживание.

С молоком дело обстояло сложнее, но и здесь мы совершили прорыв. Аппаратуру для сепарации изобрел, можно сказать, что и я. Хотя в металле это воплотил экспериментальный завод под руководством Константина Нартова. На нескольких казенных фермах эти немудреные, но надежные механизмы уже вовсю гудели, разделяя сырье. Мы научились не только сепарировать молоко, но и сгущать его с сахаром, вываривая в тягучую патоку.

Да, то желтоватое сгущенное молоко, которое мы теперь заливали в тяжелые железные бочки, язык не поворачивался назвать массовым продуктом. Прежде всего потому, что сахар в эту эпоху стоил баснословно, непристойно дорого. Два сахарных завода под Москвой сейчас дымили трубами, работая на износ исключительно ради одной цели: производить сахар, который без остатка шел на производство сгущенки. На фронт она поступала крошечными партиями, как драгоценный спецпаек, доступный разве что изможденному офицерскому составу, но никак не рядовым.

Часть этих запасов мы берегли для особой миссии. В воздухе уже пахло весной, хотя назвать то, что творилось на свинцовых волнах Севера, началом навигации мог лишь безумец. Но через неделю-другую, взламывая остатки льда, сразу десять тяжело груженных военно-торговых кораблей Балтийского флота должны были поднять паруса и уйти к берегам Англии. Уйти, чтобы, грубо говоря, лишить Британию девственности.

Нет, отнюдь не в том пошлом смысле, что первым приходит на ум. Я вовсе не имел в виду загульную жизнь оторванных от дома русских моряков и купцов, выискивающих чопорных англичанок, дабы предаться с ними греху. Речь шла о другом: несмотря на наш всеобъемлющий торговый — но никак не политический! — союз с Великобританией, наши отношения оставались нетронутыми. С того самого 1717 года английские вымпелы практически не появлялись в портах Российской Империи. Что уж говорить о русских купцах — их паруса в британских водах не видели вовсе.

Эти десять кораблей, чьи трюмы стонали от тяжести русских товаров самого различного назначения, собранных «на пробу», готовились к отплытию как раз в те дни, когда я покидал заиндевевший, скованный льдами Петербург, направляясь в промозглый, секущий дождем южный край Империи — Новороссию.

Но главной заботой оставалась тушенка… Граф Чернышев вцепился в эту идею мертвой хваткой. Была сколочена специальная группа, чтобы с нуля