Ты - моя тишина! - Ария Шерман

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его серых глазах, всегда таких отстранённых, теперь пылал живой, тёплый огонь — смесь боли, тоски и невероятной нежности. Он протянул руку, его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы, отодвинули прядь волос.

— Анют… — прошептал он, и в этом слове была вся его неприкрытая, хриплая нежность.

Он расстегнул свой ремень безопасности, преодолел разделяющее их пространство и наклонился к ней. Его движения были неторопливыми, полными почти благоговейной осторожности, как будто он боялся спугнуть мираж.

Медленно, почти не дыша, провёл большим пальцем по её нижней губе — грубовато, вопросительно. Она прикрыла глаза, позволив. Тогда он наклонился и коснулся её рта уже по-настоящему.

Сначала — лишь губами, но почти сразу язык нашёл её — не напористо, а ищуще, исследующе. Он впустил в себя её вкус: кофе, зима, что-то глубоко женственное, знакомое до мурашек. Рука его скользнула с её щеки на шею, пальцы уткнулись в основание черепа, под волосы, заставив её слегка откинуть голову. Он поддерживал её так, нежно, но уверенно, полностью контролируя угол и глубину поцелуя.

Второй его рука нашла её бок под распахнутым пальто, большой палец прочертил твёрдую линию по ребрам через тонкий свитер. Она вздрогнула, и он почувствовал это дрожание губами. В ответ прикусил её нижнюю губу — не больно, а предупреждающе, властно, прежде чем снова смягчить прикосновение до ласкового.

Поцелуй стал глубже, медленнее, интимнее. Не было спешки, только тёплое, влажное скольжение, обмен дыханием, который превращался в нечто большее. Он втянул в себя её тихий стон, ответив собственным, приглушённым, животным звуком где-то в горле. Пространство салона сузилось до точки их соприкосновения — губы, руки, согревающиеся друг о друге тела. Запотевшие стёкла отрезали их от всего мира.

Он оторвался первым, но лишь на сантиметр, продолжая водить по её опухшим губам своими, дышать в её рот короткими, горячими выдохами.

— Вот что я чувствую, — прошептал он хрипло, и его голос звучал чужим, натянутым от желания. — Это не долг. И не жалость.

Его рука под её свитером легла плоской ладонью на живот, и он почувствовал, как напряглись мышцы.

— Это — потребность. Такая же базовая, как дыхание. И я не знаю, что с ней делать.

Он медленно убрал руку, будто с усилием отрывая присоску. Его пальцы дрожали — она это видела.

— Теперь ты знаешь, что я чувствую к тебе, — он выдохнул, и в его глазах, тёмных и расширенных, плавала целая буря: голод, страх, обещание. — Я не знаю, как это делать, — прошептал он против её губ, голос охрипший, будто после долгого марш-броска. — Но если ты позволишь… я научусь. Не сразу. Но научусь.

Она не ответила словами. Просто прикоснулась ладонью к его щеке — шероховатой от небритой кожи, холодной снаружи, но быстро согревающейся под её пальцами. В этом прикосновении было больше понимания, чем в любых клятвах.

Их прервал резкий, нарочито громкий стук костяшками пальцев по стеклу со стороны водителя.

— Эй, любовная лодка! Вы там не околели? У нас тут пельмени стынут, и борщ остывает! — Это был Шерхан, пригнувшийся к окну с широкой, дьявольской ухмылкой.

Кирилл медленно, неохотно оторвался от её губ, положив лоб на её лоб. В его глазах на миг вспыхнула ярость — чисто инстинктивная, мужская реакция на прерванный интимный момент. Он тяжело дышал.

Аня, раскрасневшаяся, сбитая с толку, тихо рассмеялась, пряча лицо у него в плече.

Кирилл вздохнул, погладил её по щеке большим пальцем, стирая следы ее слёз, и сказал тихо, только для неё:

— Выходим.

Он вышел первым, обошёл машину. Шерхан, хихикая, уже ждал у пассажирской двери, чтобы «помочь даме».

— Доктор, разрешите! — с преувеличенной галантностью он распахнул дверь и протянул руку.

Аня, всё ещё дрожащая и смущённая, приняла его помощь и вышла. Шерхан тут же обнял её за плечи с братской фамильярностью.

— Ну что, страшный сон снова стал явью, а? — подмигнул он ей.

В этот момент к ним подошёл Кирилл. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но голос звучал низко и опасно:

— Шерхан. Жить надоело?

Игорь замер, отпустил Аню и поднял руки в шутливой защите:

— Ой, простите, ваше леденящее величество! Не хотел нарушать…

Но Крот уже не слушал его. Он аккуратно, но твёрдо взял Аню за руку, отвёл от Шерхана и притянул к себе, одной рукой обняв за талию, заявив без слов своё право. Шерхан только закатил глаза, но в его ухмылке читалось искреннее одобрение.

— Ладно, ладно, иду грешить с Батей, — пробурчал он, направляясь к дому.

Глава 20

Ужин в доме Насти был шумным, тёплым и чудесным. В центре стола дымилась кастрюля с борщом, лежали горы пельменей, соленья, сало. Санёк, недолго посидев и поняв, что его «парни» погружены в своё, тактично удалился, пообещав заехать на следующий день.

Батя сидел во главе стола, как мудрый патриарх, с аппетитом уплетая домашнюю еду и наблюдая за происходящим с лёгкой улыбкой. Настя без умолку болтала, пытаясь выведать у брата и его друзей подробности, но сталкивалась с дружными, но вежливыми увёртками.

Кирилл и Аня сидели рядом. Он отодвинул свой стул ближе к ней, и под столом его нога касалась её ноги — твёрдое, постоянное напоминание: «Я здесь». Он был молчалив, как обычно, но его молчание теперь было другим — не отстранённым, а содержательным. Он накладывал ей самые лучшие пельмени в тарелку, незаметно подливал компот, а когда её рука потянулась за хлебом, он опередил её и подал ломоть.

Шерхан этого, конечно, не пропустил.

— Братцы, вы видите? Наш Крот превратился в супер-официанта! Аня, осторожно, он тебе ещё и вилку в рот положить попытается!

Кирилл лишь бросил на него короткий, но красноречивый взгляд, от которого Шерхан притворно съёжился.

— Ладно, ладно, молчу! Вижу, зря попёр опять в чужую операцию!

Аня краснела, но смеялась. И смех её был лёгким, настоящим, каким не был с того самого дня на базе «Восход». Она ловила взгляды Кирилла, и в этих взглядах был целый мир, который теперь принадлежал им двоим.

После ужина, когда Настя и Шерхан стали мыть посуду, а Батя устроился в