Ты - моя тишина! - Ария Шерман

— Выйдем? Там веранда.

Они вышли на небольшую застеклённую веранду. Мороз вырисовывал на стёклах причудливые узоры. Он снова обнял её, прижал к себе спиной к своей груди, и они молча смотрели на заснеженный сад. Никаких слов больше не нужно было. Все пропасти были позади. Все «прощай» остались в прошлом. Впереди, в морозной тишине оренбургской ночи, была только общая, хрупкая и бесконечно ценная «завтра».

Они стояли на веранде, и тишина вокруг была густой и звонкой от мороза. Кирилл держал её, чувствуя, как мелкая дрожь пробегает по её плечам — не от холода. Вопрос, висевший в воздухе с момента их встречи на заправке, требовал ответа. Солдат в нём понимал: неопределённость хуже врага.

— Анют, — его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. — Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность.

Шок медленно отступал, уступая место другим, более яростным и горьким чувствам. Анна вырвала руку из его хватки, отступив на шаг.

— Ты здесь? — её голос дрогнул, но не от слёз, а от нарастающей бури. — Ты здесь?! А как же твоя служба? Твои «не умею», твоя «правильность»? Ты же солдат! Сам же говорил, что тебе там, а мне — здесь! Что это «неправильно»! Что ты не для моего мира! Что ж я, за год твой мир поменялся, да? Или ты просто приехал? Как в гости? На выходные?

Он слушал её, не перебивая, лицо оставалось непроницаемым, только в уголках глаз дрогнули тончайшие морщинки от её слов. Когда она замолчала, переводя дух, он шагнул вперёд, сократив дистанцию, которую она пыталась установить.

— Ты имеешь право злиться, — сказал он спокойно, признавая её правоту. — Имеешь право кричать. Бить, если хочешь. Ты имеешь право на любую эмоцию, которая у тебя есть из-за меня. Потому что я был слепым идиотом.

Его признание, сказанное без тени оправдания, ошеломило её сильнее, чем гнев. Она замерла, глядя на него, пытаясь найти в его глазах ложь или сомнение. Их не было. Была та же сталь, но уже не холодная, а раскалённая внутренним решением.

— Анют, — его голос прозвучал тихо, но с той непоколебимой твёрдостью, с которой он отдавал команды. Он повернул её к себе, чтобы видеть глаза. — Всё, что было… всё кончено. Ты здесь. И я здесь. И это больше не случайность. Это — выбор. Мой выбор. Может, первый в жизни, который я сделал не по приказу и не по тактической необходимости. Только для себя.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, затаив дыхание.

— Ты моя, — сказал он просто, без пафоса, констатируя факт, как если бы докладывал о захвате высоты. — Понимаешь? Моя. И я твой. Остальное — детали, которые нужно решить.

— Какие… детали? — выдохнула она, всё ещё не веря услышанному.

— Первое. Мне нужно встретиться с твоими родителями. Познакомиться. Как положено. Чтобы они знали, с кем их дочь. Чтобы у них не было сомнений и страхов.

В его тоне не было вопроса, это был план. Чёткий, как боевая задача. И от этой старомодной, почти рыцарской прямоты у неё ёкнуло сердце. Но тут же, следом, поднялся другой, старый и знакомый ужас.

— А… а что с твоей работой, Кирилл? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучал страх. Настоящий, глубокий, животный. — Ты снова уедешь. Там… там стреляют. Я… — её голос дрогнул, и она снова отступила на шаг, будто пытаясь отодвинуть от себя саму возможность этой боли, — я не хочу получить похоронку вместо письма. Я не переживу этого. Я не могу. Я боюсь потерять тебя, только что найдя. Боюсь этой пустоты, которая была целый год. Она чуть не убила меня в тишине. Я не смогу… я не переживу, если ты снова исчезнешь в этом своём мире, из которого нет возврата.

Она произнесла это шёпотом, и в её глазах стояли не слёзы, а тень той самой пустоты, о которой он говорил Шерхану на вышке. Страх не за себя, а за него. Страх будущего, в котором он мог стать воспоминанием, вырезанным из чёрного гранита. Это был её главный, невысказанный до конца ужас. Не то, что он солдат. А то, что солдата можно потерять навсегда.

Это был главный, самый страшный вопрос. И он его ждал.

Он тяжело вздохнул, его пальцы сжали её плечи чуть крепче.

— Дай время, — попросил он, и в этом была не слабость, а тяжесть выбора. — Это не просто работа. Это моя жизнь. Всё, что я умею. Всё, чем я стал. И бросить это в один день… Мне нужно подать рапорт. Пройти комиссию. Осознать, кем я буду без всего этого. Это трудно. Очень.

— Трудно?! — в её глазах блеснули обида и страх. Она попыталась вырваться, но он не отпустил. — Кирилл, там пули! Ты можешь просто не вернуться! А я должна буду ждать и гадать? Я же говорила тебе — не хочу «коробочку» в памяти! Хочу тебя живого! Здесь!

Её голос поднялся, в нём звенели слёзы. Она била кулачками ему в грудь, отчаянно, беспомощно.

Он не останавливал её, приняв этот удар, как принял бы её боль. Потом поймал её запястья, мягко, но неумолимо прижал её ладони к своей груди, где бешено стучало сердце.

— Тише, — сказал он, и его голос стал низким, успокаивающим, как тёплое одеяло. — Слушай. Я не собираюсь умирать. Теперь у меня есть ради чего возвращаться. Понимаешь? Ты — моя главная точка возврата. Моя единственная необходимая координата.

Он отпустил одну её руку и провёл пальцами по её мокрой от слёз щеке.

— Но я не могу щёлкнуть пальцами и перестать быть тем, кто я есть. Мне нужен переход. План. Тактика. Как в любой операции. Дай мне эту операцию спланировать и провести. Для нас. Чтобы не сломаться.

Она смотрела на него, и гнев постепенно таял, сменяясь мучительным пониманием. Она видела в его глазах не отказ, а борьбу. Борьбу между долгом, который был его плотью и кровью, и любовью, которая оказалась сильнее.

— Сколько времени? — прошептала она, уже не сопротивляясь.

— Не знаю. Месяц? Два? Пока решу с Волковым и Громовым. Пока найду себя