Противоповстанчество - Дуглас Порч

коэффициенты, ни непрямые действия, похоже, не очень хорошо работали для реальных повстанческих движений в 1920-х годах (в отличие от тех, что описывались в газетных публикациях и военно-теоретических журналах). Однако Великая война стала переломным событием в военном деле, поскольку стала свидетельством появления трехмерного поля боя, а также потому, что исход войн стал зависеть от готовности населения их поддерживать. Лоуренс и его подручные сквозь дымку небылиц поняли, что «малая» война находится в процессе перехода к войне народной, поскольку среди мусульман Северной Африки и Ближнего Востока, индийцев и китайцев набирает силу антиимпериализм и зарождающийся национализм незападных народов, подпитываемый войной и ее последствиями. Народная война сочетает в себе стратегию народной индоктринации[104] вокруг общего вѝдения экономических, социальных и политических преобразований, которая придает выносливость, позволяющую народу, как бы он ни был определен, применять тактику мобильной и партизанской войны в течение длительного периода против превосходящего в военном отношении противника. На простом языке маоистов мобильная война, как явление в Китае 1920-1930-х годов, характерное для противостояния между обычными войсками Гоминьдана Чан Кайши и коммунистическими партизанами Мао Цзэдуна, означает, по сути, маневрирование с целью избежать позиционных боев против превосходящих сил.

Конечно, после 1918 года колониальный национализм только лишь медленно набирал обороты; [38] шуаны, иберийские partidas, Абд аль-Кадир в Магрибе, Самори в Западной Африке и Шамиль на Кавказе, не говоря уже о Смэтсе и де Вете, аппелировали к расе, религии, культуре или племени, чтобы вызвать народную сплоченность перед лицом чужеземного вторжения. Одни люди участвовали в сопротивлении, другие отказывались, потому что не соглашались с его предпосылками, скептически относились к перспективам успеха, принадлежали к другому классу или племени, не чувствовали себя готовыми к жертвам, были подкуплены или принуждены к нейтралитету. Сопротивленцы колониальной эпохи опробовали маоистскую тактику заманивания врага вглубь своей территории, чтобы разить его «мобильной» и партизанской войной.

Суть в том, что народная война не являлась чем-то новым; эта концепция просто переработала и кодифицировала в интересах повстанцев XX века знакомые тактические и оперативные способы действий. Изменилась не тактика, а стратегический контекст, в котором велась борьба с повстанцами после ленинского антиимпериализма и гражданской войны в Китае. Мао стремился повысить выносливость восстания для новой эпохи, «положить новую плоть на кости известного положения Клаузевица о том, что война — это политический инструмент», и более тесно связать тактику со стратегией. [39]

Великая война и ее ближайшие последствия, казалось, сместили импульс в сторону восстания, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, бойня в окопах и послевоенный экономический и политический хаос подорвали уверенность в неотъемлемом праве Запада на надзор за «низшими расами» имени Каллвелла.

«1930-е годы начались в августе 1914 года», — пишет историк Франции Эжен Вебер. [40] Основанная в 1921 году Французская коммунистическая партия приняла на веру ошибочное заключение Дж. А. Гобсона, выдвинутое после Англо-бурской войны, в том, что империализм является продуктом капиталистической конкуренции[105]. Лейбористская партия Великобритании обещала империи размеренное, постепенное расширение свобод, хотя часто отступала перед лицом оппозиции консерваторов. Мандаты Лиги Наций обязывали недавних жителей Османской и Германской империй обрести независимость.

Уменьшение в обществе и культуре уверенности в превосходстве западной цивилизации как легитимирующего принципа империализма сопровождалось новым, хотя и постепенным, ростом среди управляемых народов уверенности в своих силах, что стало вторым значимым событием после Великой войны. Версальский мир освятил принцип самоопределения, который сопровождался волной нестабильности, вызванной националистическими настроениями в Ирландии, Северной Африке, на Ближнем Востоке, в Индокитае, Китае и Индии. Урегулирование ситуации после Великой войны придало движениям за независимость, которые поместили борьбу за легитимность между империализмом и народной войной, моральный авторитет. Каллвелл не сомневался, что «малые» войны были законным предприятием, поскольку туземные общества были неорганизованными, расово неполноценными, находились в плену низменных практик и верований и отчаянно нуждались в цивилизации. Однако способность организовать народную войну предполагала такой уровень социального самоутверждения, организованности и стойкости повстанцев, который ставил под сомнение легитимность имперского оккупанта, а его предписывающие формулы «масляных пятен», «прогрессивного мирного проникновения», влияния на «сердца и умы» и «сочетания политики с силой» считались империалистическими клише, способными скорее разжечь повстанцев, чем успокоить их. Сразу после окончания Великой войны начался кризис легитимности, поскольку в поисках победы крупные державы вынуждены были все глубже погружаться в мешок с уловками «малых» войн, что дискредитировало имперские оккупации.

Великие восстания как народная война, 1919–1926 гг.

Межвоенные годы стали временем потрясений в Европе, когда экономические и социальные неурядицы, вызванные Великой войной, выразились в виде новых радикальных идеологий левого и правого толка. Несмотря на эти события — или, скорее, благодаря им — империалисты Франции и Британии крепко держались за свои колонии, считая их, как никогда ранее, жизненно важными компонентами национального выживания. Империя в эти годы также служила делу ностальгии, пристанищем для традиционалистов, которые находили в колониальном зарубежье чувство порядка, иерархии, социального почтения и расового превосходства, разрушавшихся дома. По мере того как после Великой войны укреплялись и распространялись противоречивые идеологические и культурные представления о легитимности, тактика борьбы за «сердца и разума», состряпанная в XIX веке для установления общности интересов между колониальными завоевателями и доселе разрозненными незападными обществами, становилась все менее эффективным инструментом политического и военного контроля. Колонии все чаще рассматривались европейцами не как законные предприятия, а как системы расовой эксплуатации или убежища для реликтов довоенного политического порядка, социальных анахронизмов Belle Époque[106] или эдвардианской эпохи, неконкурентоспособных и неуместных у себя дома. В этом контексте вызовы европейскому господству становились все более интенсивными, широкомасштабными, тактически и стратегически изощренными, а расходы и легитимность принуждения к имперскому порядку становились труднооправданными, — если только расходы на имперское развитие и поддержание порядка не перекладывались на колонизированных. Политизированные колониальные вооруженные силы, а также силы полиции, собранные и вооруженные для противостояния все более изощренному множеству подстрекательского поведения, плохо адаптировались к новому миру империализма.

Провозгласив Независимую республику Риф, Абд аль-Крим[107] возглавил квазиорганизованное государство, объединившее центральную бюрократию, тюремную систему, постоянную армию, состоявшую из призывников-мужчин и женщин, поддерживаемую племенными ополчениями, флаг и даже дипломатический корпус в структуру, намного превосходившую по масштабам локальные племенные жакерии[108], которые «мирное проникновение» Лиотэ было призвано задушить. Контроль в племенных районах Марокко зависел от т. н. Службы информации[109], — отпрыска Арабских бюро, которое Лиотэ возродил для Марокко после 1912 года. Служба уверенно предсказывала, что восстание в Рифе является антииспанским, а не протонационалистическим, и поэтому останется в пределах испанских владений, — возможно, потому, что именно эту версию Лиотэ распространял в