Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

В июне, все еще нездоровая и болезненно исхудавшая, Мари поехала на лечебные воды в Тонон-ле-Бен, что во Французских Альпах неподалеку от Женевского озера, в сопровождении подруги, Алисы Шаванн. На водах она отзывалась на имя «мадам Склодовска». «Я в неторопливом темпе лечусь водами, – писала она Эллен Гледич, которая недавно защитила диплом и вернулась в Норвегию. – Здоровье мое поправляется очень медленно». Эллен отсылала ее ответы, как и было ей велено, в лабораторию Кюри, вверяя их заботам Андре Дебьерна, который перенаправлял почту мадам и хранил тайну ее местонахождения. «К сожалению, – писала Мари Эллен в одном из последующих писем, – я испытываю постоянную боль и не могу писать вам подробно».

Теперь Герта Айртон, которая больше года упрашивала Мари провести месяц-другой у нее в Англии, наконец, добилась своего. Герта могла похвастать безупречным опытом медсестры: она ухаживала за своей матерью, сестрой и мужем во время их продолжительных болезней и регулярно выхаживала суфражисток, которые выходили из тюрьмы полумертвыми от истощения после своих голодовок. Она, которая была на двенадцать лет старше Мари, решительно собиралась восстановить здоровье своей младшей подруги к концу лета.

Герта решила не селить Мари в своем лондонском доме на Норфолк-сквер, поскольку тот был под постоянным надзором полиции из-за воинственных суфражисток, которые получали в нем приют. Вместо этого Герта встретила «мадам Склодовску» в Дувре в конце июля и сопроводила ее в старый гэмпширский мельничный дом, который был у нее в Хайклифф-он-Си. Эта деревня стояла прямо на берегу Ла-Манша, и прилегавший к дому сад отделял от берега только небольшой лесок. Герта свободно говорила по-французски благодаря близкому общению с кузинами из Парижа, и, когда Ирен и Ева прибыли туда, она нашла для девочек местную гувернантку, которая обучала их английскому. Ирен, которая в свои уже почти пятнадцать хорошо продвинулась в изучении языка, отваживалась читать в оригинале «Давида Копперфильда» Диккенса и «Поэму о старом мореходе» Кольриджа. Она также читала вместе с матерью французскую поэзию, переписывая особо понравившиеся стихи для последующего подробного обсуждения. Морская вода в Хайклифф-он-Си была слишком холодна для купаний, но не намного холоднее, чем море в Бретани.

Эта двухмесячная идиллия подарила Герте и Мари вдоволь такой роскоши, как свободное время, чтобы наговориться о работе. Герта содержала в своем доме физическую лабораторию, привлекая к исследованиям и демонстрациям только одного помощника, некоего мистера Гринслейда. Из нескольких запатентованных ею изобретений более всего она прославилась способом ликвидации шумного шипения и мигания ламп с углеродной спиралью, которые освещали лондонские улицы. Герта успешно пробилась в Институт инженеров-электриков, где так и оставалась единственной женщиной среди более чем трех тысяч мужчин. Королевское общество, напротив, отказывалось сделать ее своим членом на том основании, что она была женщиной. Но даже несмотря на это, в 1906 году общество наградило ее медалью Хьюза и позволило ей представлять собственные научные работы на заседаниях – это были два весьма достойных первых достижения для женщины.

В то время как Мари, когда переехала во Францию, всего лишь чуточку изменила данное ей имя так, чтобы оно звучало более по-французски, Герта взяла свое из заглавия стихотворения «Герта» Элджернона Чарльза Суинберна. Она считала, что имя Герта подходит ей больше, чем Фиби, данное родителями, или Сара – второе имя, которым родственники называли ее с детства. Муж нежно называл ее прозвищем П. Г. – то есть Прекрасный Гений.

Прозвища, даваемые Мари в статейках, которые множились после разоблачения романа с Ланжевеном, были куда злее: ее обзывали иностранкой, разлучницей и даже жидовкой. На самом деле она была католичкой, как по рождению, так и по воспитанию, но утратила веру после смерти матери. Герта, которая никогда не скрывала правды о своем еврейском происхождении, также рано перестала соблюдать религиозные обряды. Обе женщины преодолевали трудности и шли на жертвы, чтобы получить университетское образование, и продолжали, каждая на свой лад, помогать развиваться другим женщинам. Если миссис Айртон и испытывала какие-либо угрызения совести в связи со своим бунтарским участием в борьбе за гражданские права, то лишь потому, что сомневалась в результате их усилий. «Я часто и с печалью думаю, – писала она одной из своих близких подруг, – что, наверное, я могла бы быть более полезной нашему Делу, если бы посвятила себя собственной особенной работе, как сделала мадам Кюри».

Герта Айртон в своей домашней лаборатории

Они приятно провели время вдвоем, но это не принесло Мари избавления от боли. Она вернулась в Париж, по-прежнему не способная руководить лабораторией. Маргарет фон Врангель, расстроенная невозможностью общения с мадам Кюри, вернулась в Эстонию и нашла работу на другой экспериментальной сельскохозяйственной станции, на сей раз рядом с Таллином.

Ирен Гетц тоже покинула лабораторию Кюри, отчасти из-за проблем мадам со здоровьем, отчасти из-за своих собственных. «Болезнь, которая не давала мне завершить работу в вашей лаборатории, также помешала мне и поблагодарить вас лично, – писала она из Будапешта в конце сентября. – Теперь, чувствуя себя лучше, я спешу выразить признательность за все, что вы сделали для меня, допустив меня в вашу лабораторию, что позволило мне завершить мои исследования и узнать такие вещи, каких я не могла бы узнать больше нигде». Восемнадцать месяцев, которые она провела там, принесли ей существенную пользу. Она даже опубликовала в Le Radium в соавторстве с Яном Казимежем Данышем статью о бета-радиации. И все же Ирен печалило то, что «прискорбные обстоятельства прошлой зимы» лишили ее уникальных советов мадам Кюри.

В частых уходах женщин, учениц и сотрудниц, из лаборатории Кюри была и светлая сторона: она выражалась в росте числа подготовленных женщин-ученых в других странах. Первая ученица и помощница Мари, Эжени Фейтис, теперь жила в Цюрихе, взяв в Севре академический отпуск; она поехала туда, чтобы продолжать исследования магнетизма с Пьером Вайсом в Швейцарском федеральном институте технологии. Эллен Гледич преподавала в Норвегии, ведя первый в истории этой страны университетский курс по радиоактивности. Она также написала очередную статью для популярного журнала, на сей раз это был очерк о мадам Кюри. Сибил Лесли в Манчестере достаточно впечатлила Резерфорда, чтобы заслужить упоминание в одном из его писем к Болтвуду: «Мисс Лесли точно сравнивает константы диффузии эманаций тория и актиния». Эву Рамстедт приняли на работу в Нобелевский институт физики и химии, где она работала под руководством Сванте Аррениуса. У Гарриет Брукс к этому времени было двое детей, двухлетняя Барбара-Энн и Чарльз Роджер Питчер, родившийся в январе.

К осени 1912 года все молодые женщины, которых Мари когда-то приняла в лабораторию Кюри, разлетелись кто куда.

Глава четырнадцатая

Сюзанна (платина и иридий)

Сюзанна Вейль, уроженка