Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

новом лице: двадцатидвухлетняя Ирен Гетц только что завершила свои химические исследования в Будапештском университете, блестяще защитив диссертацию о количественных измерениях эманации радия. И теперь Эллен делилась с ней наработанным опытом и одновременно училась у нее.

* * *

В конце октября Мари впервые за многие месяцы вновь увиделась с Полем. Они встретились в Брюсселе – не ради тайного свидания, а как два видных ученых, приглашенных участвовать в частной дискуссии о последних достижениях физики, которую организовал успешный предприниматель и химик Эрнест Сольвей. В отличие от международного конгресса предыдущего года Совет Сольвея в 1911 году собрал всех 24 участников дискуссии за одним конференц-столом в отеле «Метрополь». Мари и Поль были окружены друзьями и соотечественниками, Жаном Перреном и Анри Пуанкаре. Еще на совете присутствовали Эрнест Резерфорд и Джеймс Дин из Англии, а также с десяток других столь же уважаемых исследователей, включая тридцатидвухлетнего Альберта Эйнштейна, преподавателя теоретической физики в Праге. Как обычно, Мари оказалась единственной женщиной среди присутствующих.

Первый Совет Сольвея, Брюссель, 1911 г.: мадам Кюри совещается за столом с Анри Пуанкаре; Жан Перрен стоит прямо за ее спиной, справа от него – Джеймс Дин, а слева – Хейке Камерлинг-Оннес, Альберт Эйнштейн и Поль Ланжевен. Основатель Совета, Эрнест Сольвей, сидит третьим справа, слева от него – председатель Хендрик Лоренц. Макс Планк стоит вторым слева.

Физическая наука, точь-в-точь как брак Ланжевена, переживала кризис. Ее основы потрясло целое десятилетие открытий, начавшихся с Х-лучей и радиоактивности, которые до сих пор еще не удалось понять до конца. Мало того, Макс Планк из Берлина, который теперь сидел за столом напротив Мари, утверждал, что энергия не течет непрерывным потоком, как ученые долгое время полагали, но разделена на отдельные «пакеты», которые они с Эйнштейном назвали «квантами». Этот новый взгляд на энергию оставался пока крайне спорным, по каковой причине и стоял во главе повестки дня Совета Сольвея. Эта неделя обещала напряженные дискуссии, ведущим которых был Хендрик Антон Лоренц, профессор Лейденского университета, чьи исследования природы и поведения света завоевали ему Нобелевскую премию 1902 года по физике.

Лоренц, который в свои пятьдесят восемь лет был старейшиной группы, имел заслуженную репутацию неотразимого искусного дипломата. «Судя по тому, как обстоят дела», признал он в самом начале встречи, у физиков «в настоящее время есть ощущение, что мы зашли в тупик. Прежние теории показывают себя все менее и менее способными осветить мрачные тени, которые, кажется, нас окружают».

В этой тьме, говорил Лоренц, «красивая гипотеза», впервые предложенная Планком, а впоследствии поддержанная Эйнштейном, «явилась как драгоценный луч света», дабы явить «совершенно неожиданные горизонты». Даже те, кто смотрел на идею кванта с «определенной мерой недоверия» – и Лоренц причислял себя к ним – «должны, тем не менее, признать ее важность и потенциал».

Интеллектуальная конференция в Брюсселе завершилась 3 ноября. Четвертого числа в парижской ежедневной газете le Journal вышла обличительная статья под заголовком «История любви: мадам Кюри и профессор Ланжевен». Другие газеты ухватились за свежую сплетню и приукрасили ее. Когда передовица le Petit Journal протрубила: «Роман в лаборатории: любовная интрижка мадам Кюри и мсье Ланжевена», возмущенный Жак Кюри бросился на защиту Мари. «От имени семейства Кюри, – писал он в письме к издателю, – считаю своим долгом сказать, что моя невестка всегда была настолько же идеальна и замечательна в своей частной жизни, насколько достойна она с научной и общей точки зрения». Она дарила своему мужу только счастье – «невозможно было вообразить две более идеально сочетающиеся натуры» – равно как и доктору Кюри, который провел последние годы жизни в ее доме. Сам Жак ощущал глубокую привязанность к ней как к своей настоящей сестре. «Я полагаю, что могу сказать, что мы с нею имеем полную уверенность друг в друге, исходящую из глубины наших душ, и ничто в будущем не разлучит нас».

Мари только-только успела отбиться от самого непристойного из пасквилей прессы – и добиться письменных извинений от состряпавшего его репортера, – когда 7 ноября, в свой сорок четвертый день рождения, получила известие о том, что ей будет присуждена вторая Нобелевская премия, на сей раз по химии, за открытие радия и полония, определение атомного веса радия и его очистку до металлического состояния.

Так, лавируя по дороге между скандалом и почестями, она написала личное письмо Сванте Аррениусу, лауреату по химии 1903 года, который теперь занимал решающее положение в Нобелевском комитете. Мари благодарила его за великую честь, однако выразила опасения, что циркулирующие вокруг нее слухи могут омрачить торжественность декабрьской церемонии, и она желает узнать его мнение насчет того, следует ли ей присутствовать или лучше не приезжать. Аррениус заверил ее, что никто в Стокгольме не верит в эту ложь, раздутую французской прессой. И призвал ее, не откладывая, заняться планированием поездки.

Пока их письма путешествовали в Швецию и обратно, пачка других писем, украденная из квартиры на улице Банкье, наконец, была напечатана в еженедельной l’Oeuvre. 23 ноября, в день публикации, разгневанная толпа собралась вокруг дома Мари в Со, понося «иностранку», «похитительницу мужей». На выручку к ней поспешил Андре Дебьерн. Он переправил Мари и детей в безопасное место – в парижскую квартиру их друзей, Эмиля и Маргариты Борелей.

Поль Ланжевен чувствовал себя обязанным вызвать на дуэль редактора l’Oeuvre, Гюстава Тери. Статейка Тери ославила Поля, обозвав его «хамом и негодяем» – такие оскорбления требовали определенной реакции от джентльмена «прекрасной эпохи». Поль попросил быть его секундантом математика Поля Пенлеве, потом пошел и купил пистолет. Ланжевен и Тери встретились на поле чести в Венсенском лесу в 11 утра 26 ноября, но никто из них ни разу не выстрелил. Как впоследствии пояснил на страницах l’Oeuvre Тери, «совесть не позволила мне лишить французскую науку таких драгоценных мозгов».

Опубликованная переписка и дуэль, вокруг которой было поднято столько шума, заставили Сванте Аррениуса пересмотреть вопрос приезда мадам Кюри в Стокгольм. «Все мои коллеги говорят мне, что вам предпочтительнее не приезжать сюда 10 декабря, – писал он ей 1 декабря, – и поэтому я молю вас остаться во Франции».

«Действия, которые вы советуете, – отвечала на это Мари, – показались бы серьезной ошибкой с моей стороны. На самом деле премия была присуждена за открытие радия и полония. Полагаю, что нет никакой связи между моей научной работой и фактами частной жизни». Она не понимала, почему на принятие ею этого высшего знака признания ее исследований «должны влиять клевета и наветы, касающиеся моей частной жизни». Она считала, что многие люди разделяют ее взгляд на ситуацию, и была «весьма опечалена» тем, что сам Аррениус с ним не согласен.

Решительный тон ее письма маскировал тот факт, что она была измучена этой