Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

национальном оперном театре, «Ла Монне», где она сидела рядом с Резерфордом. В антракте он обратил внимание на то, насколько нездоровый у Мари вид, и решительно заявил, что сопроводит ее в отель, где она сможет отдохнуть. «Мне кажется, она перетруждается, – позднее писал он Болтвуду в неофициальном письме, – и часть медицинского братства считает, что нервы ее в очень плохом состоянии».

Утром в пятницу Мари отбыла на поезде в Париж, а затем в Бретань. Ирен и Ева вместе с ее сестрой Хеленой и племянницей Ханной ждали ее на скалистых берегах Ларкуэста. Последние дни лета были еще достаточно теплыми для купаний, а вечера проходили в приятной компании взрослых и детей в арендованном коттедже, который семейство Мари делило с Перренами.

Она несколько раз писала Полю на квартиру на улице Банкье. «Было бы так хорошо обрести свободу, чтобы видеться друг с другом столько, сколько позволяют наши разнообразные занятия, работать, гулять или путешествовать вместе, когда позволят условия. Между нами существует очень глубокое сродство, которому для развития нужна лишь благоприятная жизненная ситуация».

После того как каникулы закончились и оба семейства вернулись в Париж, все старания утихомирить мадам Ланжевен пошли прахом. Жан Перрен был вынужден сообщить своему другу Полю: «Ваша жена недавно угрожала убийством столь серьезно, что убедила нас в своей способности осуществить его». Они с Анриеттой готовы принимать Поля в своем доме в любое время, писал он в письме, но Жанна сама сделала себя изгоем своими «непрестанными угрозами убийства». Эти вспышки пугали и тревожили Перренов до такой степени, что «было бы смешно продолжать говорить о какой-либо дружбе».

Мари старалась продолжать работу, насколько это было возможно в столь напряженной атмосфере, не зная, что предпримет Жанна или решит Поль. Хотя в прошлом ее заслуги часто принижали, считая всего лишь помощницей покойного мужа, теперь она занимала более прочное положение благодаря собственным достоинствам. Вскоре должно было начаться строительство французского Института радия на выбранном земельном участке между улицами Ульм и Сен-Жак в пятом аррондисмане. Число сотрудников лаборатории Кюри выросло до двадцати двух – теперь их было примерно вдвое больше, чем в 1906 году, когда она стала ее директором.

Среди вновь прибывших выделялась Эва Рамстедт из Стокгольма. В свои тридцать один год она была старше прочих новичков и имела докторскую степень от университета Упсалы. Ее отец был членом шведского кабинета министров, в том числе некоторое время был премьер-министром во время распада унии Швеции с Норвегией. Однако семейные политические взгляды Эвы Рамстедт не помешали ей сразу же подружиться с другой скандинавкой – Эллен Гледич. А через Эллен она сдружилась и с Сибил Лесли. Их бывшая коллега Люси Бланки обменяла свой опыт работы в лаборатории Кюри на повышение в Женском колледже Сен-Жермен-ан-Ле, где вела преподавательскую деятельность. А Гарриет Брукс, ныне Питчер, 19 октября 1910 года родила дочь, Барбару-Энн.

Той осенью Мари внесла последние правки в рукопись своей книги, Traité de Radioactivité, и ее опубликовало в двух томах издательство Gauthier-Villars, специализировавшееся на научной литературе. Она не только определила себя на обложке как «мадам Пьер Кюри», а не «Мари Склодовская-Кюри», но и разместила на фронтисписе фотографию Пьера, а не свою собственную. Это была та же фотография, которую она выбрала для фронтисписа полного собрания его работ, Oeuvres de Pierre Curie. Мари хорошо помнила тот день за считанные недели до его гибели, когда был сделан этот снимок. Студийный фотограф запечатлел Пьера, когда он смотрел прямо в камеру, подперев рукой подбородок, с мягким, задумчивым выражением лица – портрет истинного мечтателя.

Воспоминания Мари о Пьере, ее приверженность его образу мышления по-прежнему руководили многими ее поступками. В ноябре, например, когда Национальный Орден Почетного легиона предложил ей крест кавалера, она отказалась от этого знака отличия из уважения к мужу. Она прекрасно помнила отвращение Пьера к «украшениям» – и то, как он отказался от лавров этой почетной награды, прося заменить ее новой лабораторией. Пьер постоянно был у нее на устах и в мыслях. Она не могла принять награду, которую отверг он.

Едва она успела отказаться от ордена Почетного легиона, как ей предложили представить свою кандидатуру на выборы в Академию наук. Смерть академика Дезире Жерне создала вакансию в отделении физики, и коллеги мадам Кюри призывали ее вступить в состязание. Членство в Академии было честью в национальном масштабе – не пустым титулом, а вожделенной позицией, дававшей определенную власть. В качестве члена Академии она получила бы возможность представлять результаты работы ее лаборатории перед коллегами-учеными на еженедельных заседаниях и влиять на распределение важных грантов и премиальных денег. Эти привилегии в свое время убедили Пьера присоединиться к Академии в 1905 году. По этой причине членство Мари, если бы оно состоялось, не стало бы попранием его памяти или жертвоприношением их общих принципов. Самым большим препятствием, как всегда, оставался ее пол. Принятие женщины в избранное и сплошь мужское общество Академии попрало бы традицию, насчитывавшую больше двух веков.

Математик Гастон Дарбу, постоянный секретарь Академии, поддержал кандидатуру мадам Кюри в пространном письме к редактору Le Temps, опубликованном 31 декабря 1910 года. Мадам Кюри не только принимала участие в трудах своего покойного мужа, говорилось в письме, и возглавляет их лабораторию с момента его прискорбной кончины, но и является первой женщиной, достигшей статуса профессора Сорбонны, и первой женщиной, допущенной во Французское физическое общество. Под ее руководством лаборатория Кюри расширилась и пришла к процветанию. Более того, недавно она опубликовала книгу и была избрана для решения задачи создания международного стандарта радия. «Если бы кто-то сомневался в долгосрочных перспективах столь хорошо начавшейся работы, – утверждал Дарбу, – было бы достаточно взглянуть на то, что происходит за границей. В Англии, Америке, Германии, Австрии и т. д. строятся институты для продолжения исследований, начатых супругами Кюри». «Щедрые проявления почтения» к мадам Кюри уже обеспечили ей статус почетного или иностранного члена в научных обществах Стокгольма, Лондона, Санкт-Петербурга, Праги, Болоньи, Кракова, Филадельфии и других крупных городов, а также премии и докторские ученые степени от десятка иностранных университетов. «Хотя наша страна часто опережает другие государства, на сей раз пример нам подают иностранцы».

По словам Дарбу, во время недавней поездки в Рим он лично был свидетелем тому, как археолога Эрсилию Лователли официально приняли в Линкейскую академию – итальянский эквивалент французской Академии наук. Берлинская Академия наук также признала женщину, Элизу Вендель, ученым, равным ее членам-мужчинам. «Настала пора», делал он вывод, и Франции последовать их примеру.

Через считанные дни вопрос о женщине-кандидате стал темой дебатов на пленарном заседании пяти ученых академий, составлявших Институт Франции. Там были представлены Французская академия, хранительница и защитница французского языка, а также академии естественных наук, надписей и изящной словесности, искусств, моральных