Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Процесс, который они с Дебьерном адаптировали для выделения радия из его хлорида, таил в себе риск не только неудачи, но и потери драгоценного материала. Они начали со щепотки соли – дециграмма хлорида радия – который растворили с целью разделить ее составляющие путем электролиза: погрузили в раствор два металлических электрода, один из ртути, другой из сплава платины с иридием, и оба подсоединили к батарее. Ток, двигавшийся между электродами, побуждал ионы радия собираться на ртутном электроде и соединяться с ртутью.

Затем они запечатали ртутно-радиевую амальгаму в железной капсуле, которую очень медленно нагрели, чтобы отогнать ртуть. При 700 градусах, опасаясь, что может испариться сам радий, они остановили процедуру.

Поймав, наконец, свою добычу, они увидели беспримесный металлический радий, сиявший яркой белизной. Он так плотно прилип к железной капсуле, что им пришлось отделять его зубилом. Крошка вещества, случайно упавшая на лист бумаги, тут же прожгла его, оставив дыру с черными краями. Подвергнувшись воздействию воздуха, яркий радий быстро потемнел, соединяясь с азотом. Он бурно реагировал с водой, формируя оксид и черноватый осадок. При оценке на радиоактивность он вел себя так же, как всегда вел себя радий, испуская альфа-частицы и эманацию радия, со скоростью такой же привычной и узнаваемой, как сердцебиение.

Всегда практичная Мари и не подумала сохранить чистый радий в этом странном состоянии, поскольку каждая его крупинка была нужна для других целей. Единорога вместо лошади не запряжешь. И они с Дебьерном принялись вновь превращать свой с трудом доставшийся образец в крохотный столбик соли.

* * *

Дожди, типичные для холодной парижской зимы, в конце января 1910 года вызвали наводнение, Сена вышла из берегов и затопила около четырнадцати тысяч зданий в разных районах города. Главные городские магистрали превратились в речные притоки. Железнодорожные пути на вокзале Орсе оказались под метровым слоем воды. Ко всему привычные парижане поначалу выходили из положения, передвигаясь по затопленным улицам на лодках или сколачивая на скорую руку высокие деревянные тротуары. Однако через несколько недель, видя, что положение и не думает меняться, горожане стали массово эвакуироваться.

До пансиона, где жили Эллен Гледич и Сибил Лесли, вода не добралась, но во флигеле Сорбонны она отрезала лабораторию Кюри от отопления и электричества. Сибил описала эту сцену в письме Смизелсу: всего пара помещений могла освещаться газовыми горелками, а по остальным, не освещенным местам приходилось перемещаться «со свечою в руке». Из-за пронизывающего холода было невозможно работать сколько-нибудь продолжительное время, а электроскопы стали бесполезны из-за влажности. По ее шутливому выражению, ее электроскоп превратился в «настоящий гигрометр»[21].

Дом Кюри в Со располагался далеко от зоны затопления. Доктор Эжен Кюри упокоился с миром 25 февраля. Когда семья собралась на местном кладбище, Мари настояла, чтобы могильщики вначале подняли гроб Пьера, прежде чем хоронить дедушку. Она хотела, чтобы любимый патриарх семьи был похоронен рядом со своей женой, и одновременно желала оставить место рядом с Пьером для себя.

Ирен, которая в силу возраста не видела похорон отца, надломилась под тяжестью двойной утраты. «Она сильно потрясена, – писала Мари в дневнике. – Ее печаль глубока… Она страдает и взрослеет». Взросление Ирен ускоряли и однокурсники в коллеже, который она теперь посещала в Париже. Развитые интеллектуальные способности двенадцатилетней девочки побудили преподавателей включить ее в класс, где учащиеся были намного старше нее. Пятилетнюю Еву записали в начальную школу, при этом она продолжала получать индивидуальные уроки от матери по утрам, сразу по пробуждении, и заниматься музыкой.

В марте, когда наводнение пошло на убыль и вода в реке спа2ла, Сибил Лесли, по ее собственному признанию, была ошеломлена, видя, как быстро Париж умеет оправляться от невзгод и «вновь расцветать улыбками». С приходом света и тепла и аппаратура перестала страдать от влажности, и она продолжила делить и разлагать свои пятьдесят граммов торита, пока не наткнулась на пару весьма любопытных активных следов. Но их, к сожалению, было слишком мало для идентификации. Ей ничего не оставалось, кроме как начать все заново, на этот раз с гораздо бо2льшим количеством материала. «После того как поработаешь с граммами в мензурках и выпарительных тарелочках, – отмечала она, – довольно трудно приспособиться к килограммам в огромных банках и керамических мисках».

Несмотря на эти трудности, Сибил сохраняла уверенность в своих силах и сосредоточенность на экспериментах. В ее письмах к Смизелсу не было и тени тех комплексов или сомнений в себе, которые часто выражала Гарриет Брукс, когда писала Резерфорду. За три года, минувшие после ее ухода из лаборатории Кюри, Гарриет убедила себя, что женщины вообще плохо приспособлены к научным исследованиям. Она озвучила это убеждение на заседании Общества выпускниц Макгилла в апреле 1910 года, когда его исполнительный комитет пригласил миссис Фрэнк Питчер выступить с рассказом о ее опыте работы под руководством мадам Кюри.

«Вероятно, чувство деликатности побудило комитет попросить меня этим вечером сосредоточить внимание лишь на мадам Кюри, чтобы я не была вынуждена разоблачать ничтожность вклада женщин в физическую науку». Гарриет не сетовала на отсутствие возможностей для женщин, объясняя малое число женщин-ученых определенными недостатками собственного пола. «Сочетание способностей мыслить математическими формулами и умело манипулировать сложными инструментами физической лаборатории – сочетание, необходимое для достижения видного места в физике, – явно редко встречается у женщин», – говорила она. Похоже, Гарриет позабыла, что некогда сама прекрасно воплощала эти способности. Теперь же она усердно старалась убедить таких же бывших выпускниц, что даже очень крупный мужчина с гораздо большей вероятностью, чем средняя женщина, овладеет тонкими и сложными операциями, необходимыми в лабораторной науке. «Нередко приходится видеть мужчину с руками вдвое больше, чем твои собственные, вся внешность которого говорит об опасности для хрупкой мебели, – это был явный намек на Резерфорда, – который управляется с кварцевыми волокнами, такими тонкими, что увидеть их можно только на фоне черной ткани, с такой же непринужденностью, с какой мы распутывали бы моток шерсти».

Даже одаренные «ловкостью рук» женщины, по мнению Гарриет, все равно будут оставаться равнодушны к физическим наукам в силу «отсутствия у них человеческого интереса». Тем не менее, признала она, наука о радиоактивности свидетельствует о поразительных достижениях, в которых «мадам Кюри сыграла важную и незабываемую роль». Далее она описала такие научные загадки, как определение атомного веса, теорию трансформации радиоактивных веществ, различия между альфа- и бета-радиацией и выделение тепла радием.

«Естественно, трудно отделить работу мадам Кюри от трудов ее мужа в те годы, когда они работали вместе, но у меня всегда складывалось впечатление, что она была главной в