Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

были заложены первые камни фундамента. В следующие два-три года, рассудила она, саженцы и плетистые розы будут расти вместе с коричневыми зданиями из кирпича и камня и ко времени официального открытия станут радовать глаз тенью и цветами. Как только здания начали обретать форму, Мари стала регулярно посещать стройку и встречаться с архитектором, Анри-Полем Нено. Каждое решение, касавшееся Павильона Кюри, от большого размера помещений до высоты окон и лифта, который она считала решительно необходимым, принималось с ее ведома и одобрения.

Поскольку вынужденная разлука с Полем Ланжевеном продолжалась, она общалась с ним посредством переписки. В пасхальные каникулы их письма друг к другу, хранившиеся в ящике стола в квартире на улице Банкье, были украдены. Вскоре после этой кражи зять мадам Ланжевен сообщил мадам Кюри, что компрометирующие ее письма ныне находятся у него и вскоре получат скандальную огласку.

Но проходил день за днем, дни складывались в недели, а угроза разоблачения так и не была приведена в действие. Мари наслаждалась этой передышкой в середине мая, когда в Париж приехала ее подруга Герта Айртон, чтобы выступить во Французском физическом обществе. Ее лекция о формировании песчаных волн на морском дне включала наглядные демонстрации с помощью огромных светящихся аквариумов с водой, каждый галлон которой ради этого события пришлось поднимать в амфитеатр на четвертом этаже. Миссис Айртон делала вращение вихрей видимым, вбрасывая в сосуды перец, порошок бронзы или капли краски. На выходных Алиса Шаванн устроила в честь Герты и Мари праздничный завтрак, а затем Герта отправилась вместе с Мари к ней домой, чтобы повидать Ирен и Еву.

Музыкальный талант Евы продолжал оставаться источником гордости для ее матери. В июне Мари устроила шестилетней младшей дочери прослушивание в присутствии Игнация Яна Падеревского, прославленного пианиста и композитора. «Падеревский считает, что у нее выдающиеся способности, – радовалась Мари в своем дневнике, цитируя слова музыканта по-польски. – Я это подозревала. Хотя я ничего не понимаю в музыке, у меня было сильное ощущение, что она играет не так, как все».

Нашлись у Мари похвалы и для ее лабораторных «дочерей», особенно для Эллен Гледич, которая продолжала анализировать образцы руд, стремясь определить соотношение радия и урана. К сожалению, Сибил Лесли еще не опубликовала ни одной работы по торию, и это означало, что ее финансовая поддержка из Англии – стипендия в честь выставки 1851 года – летом закончится, а не будет продлена на третий год пребывания во Франции.

«Думаю, моя работа придет в должную для публикации форму, когда я уеду отсюда, – писала Сибил своему наставнику Артуру Смизелсу. – Она очень страдает из-за слишком большого количества радиоактивности. Кажется, в настоящее время целый ряд людей применяет эманацию радия, а мой электроскоп прискорбно чувствителен к влиянию любого, кто приходит сюда из salle active, так что половину времени я либо стараюсь не пускать опасных людей внутрь, либо занимаюсь проветриванием помещения. Раньше больше внимания уделялось предотвращению расползания активности по всей лаборатории, но теперь, когда закладывается фундамент для нового Института радиоактивности мадам Кюри, все меры предосторожности, похоже, забыты».

Вопреки своим опасениям Сибил сумела за пару недель уточнить атомный вес эманации тория. Она добилась успеха, следуя тем же процедурам и пользуясь тем же аппаратом, что и Андре Дебьерн, когда определял атомный вес эманации актиния. Она представила свои результаты Академии наук в конце июля через химика Поля Вийяра, доброго друга лаборатории Кюри, знаменитого своим открытием третьего типа радиоактивного излучения – гамма-лучей. Опубликовав одну статью в Comptes rendus, Сибил отправила в Le Radium другую, о твердых продуктах распада тория. В свете этих достижений комитет по распределению стипендий согласился поддерживать ее исследования еще год, который она договорилась провести на родине, в Манчестере, под руководством Эрнеста Резерфорда.

Мари ненадолго уехала из Франции в июле, чтобы сотрудничать с голландским физиком Хейке Камерлингом-Оннесом в его криогенной лаборатории в Лейдене. Только там она смогла расширить испытания присущих радию свойств при крайне низких температурах – около абсолютного нуля. По возвращении из Нидерландов она узнала, что последнее звено, скреплявшее брак Ланжевена, разорвано: безобразная ссора побудила Поля покинуть дом вместе с сыновьями, Жаном и Андре. Проконсультировавшись с адвокатом, он на месяц увез мальчиков в Лондон, а в это время мадам Ланжевен подала на него в суд за то, что он ее бросил.

Перспектива неприглядного публичного судебного процесса омрачила остаток лета, в том числе и давно запланированное воссоединение Мари с родными в зеленом горном уголке подле санатория Длуских. Она отослала дочерей с их гувернанткой на восток вскоре после того, как окончились школьные занятия, обещая позже приехать и провести с ними собственный, намного более короткий отпуск. А тем временем практически дневала и ночевала в лаборатории, работая по вечерам и воскресеньям, чтобы закончить подготовку стандарта радия.

«Мы едим мороженое дважды в неделю, – сообщала Ирен из Закопане. – Когда приедешь, надеюсь, ты будешь сдерживать тетю Хелену, которая пытается заставить меня есть, есть, есть, потому что я столько есть не могу!»

Ева тоже писала матери: «Милая Мэ! Каждый день утром и вечером я делаю гимнастику после того, как позанимаюсь музыкой, а потом чтением и письмом. У меня здесь нет друзей моего возраста, но я собираюсь их завести и очень хотела бы знать, когда ты приедешь». В ожидании «милой Мэ» сестры впервые ездили верхом и собирали дикорастущие ягоды, совсем как их мать в собственном детстве. Когда, наконец, приехала долгожданная Мэ, она стала водить их в походы с палатками и на экскурсии по горам. А когда настало время возвращаться домой, они взяли с собой кузину Ганну, которой тогда было четырнадцать лет, чтобы она весь следующий год жила с ними и училась в парижской школе.

Осенью 1911 года Эллен Гледич вернулась в Париж, чтобы начать пятый год работы в лаборатории Кюри. Недавно она получила звание научного сотрудника университета в своем родном учебном заведении в Норвегии. Новое положение повлекло за собой преподавательские обязанности, но Эллен освободили от них на текущий учебный год, чтобы она смогла завершить курс обучения в Сорбонне под руководством мадам Кюри и стать лиценциатом. Вера в Эллен, которую неизменно демонстрировала мадам, подкрепляла верность Эллен исследованиям. Теперь она, уже тридцатилетняя, не могла представить, как будет делить свое время между любимой работой и мужчиной, каким бы он ни был. Когда с ней заводили разговоры о браке, она просто отвечала: «Химия для меня – все».

Привычная и знакомая лаборатория стала выглядеть как-то иначе без ее подруг и соседок по пансиону. Эва Рамстедт вернулась в Стокгольм, Ядвига Шмидт – в Санкт-Петербург, а Сибил Лесли – в Англию. Но Эллен нашла утешение в еще одном