Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

непрекращающейся драмой, а также неким заболеванием почек неясного происхождения. Как и в предыдущий раз, когда Мари присудили часть премии по физике в 1903 году, ее самочувствие препятствовало дальним поездкам, но она не собиралась отступать. В Стокгольм ее сопровождали и Броня, и Ирен. Хотя ей предстояло получить уже вторую Нобелевскую премию, она впервые распробовала вкус официальных нобелевских празднеств. Она присутствовала на официальной церемонии в Королевской академии музыки в простом платье, которое выделялось на фоне моря смокингов и белых галстуков, поклонилась, когда король Густав вручил ей в кожаных футлярах медаль из 18-каратного золота и диплом. На банкете, который последовал за церемонией в Зеркальном зале «Гранд-отеля», она пила шампанское, ужинала лобстером с маринованными зимними овощами и пюре из иерусалимских артишоков, цесаркой с белыми грибами и брусникой, отварным жемчужным луком с корнем петрушки и соусом велуте, завершив трапезу муссом из мандарина и белого шоколада на торте с корицей с малиновым вареньем и свежей малиной. И это в декабре!

– Радиоактивность – очень молодая наука, – напомнила она королю и другим пирующим в своей краткой банкетной речи. – Это дитя, рождению которого я была свидетельницей и которое я изо всех своих сил помогала растить. Малютка выросла и превратилась в красавицу.

В своей Нобелевской лекции, прочитанной на следующий день в Нобелевском институте, она не могла не вспоминать Пьера и их общие годы в сарае-лаборатории. Так же, как всегда делал Пьер, она назвала других ученых, которые внесли важнейший вклад в исследования радиоактивности: Анри Беккереля, Эрнеста Резерфорда, Фредерика Содди, Уильяма Рэмзи, Андре Дебьерна. Особенно она отметила Резерфорда за создание «станового хребта новой науки в форме очень точной теории [т. е. трансмутации и паттерна радиоактивного распада], чудесным образом вписавшейся в изучение этих феноменов». Она также прояснила свою роль в событиях вокруг радия: «История открытия и выделения этого вещества обеспечила доказательство моей гипотезы, которая утверждает, что радиоактивность – это атомное свойство материи, и может обеспечить метод для поиска новых элементов». Она с гордостью описала каждый шаг, который привел к тому, чтобы надежно закрепить за радием место в периодической таблице Менделеева.

К сожалению, признала Мари, несмотря на все усилия, приложенные за эти годы, достичь того же результата для полония не удалось. Она относила эту трудность на счет исчезающе малого содержания полония в смоляной обманке. Радий был достаточно редким элементом, но полоний встречался еще реже – примерно в пять тысяч раз.

Редкость элемента жестко ограничивает исследователя радиоактивности, указала мадам Кюри. Большинство лабораторий, вовлеченных в эту работу, имеют в своем распоряжении всего миллиграмм радия, самое большее – грамм, и это количество оценивается в 400 000 франков (примерно вдвое больше денежной части ее Нобелевской премии). «И все же у нас есть методы измерения настолько совершенные и настолько чувствительные, что мы можем очень точно узнавать малые количества радия, которые используем… в пределах одного процента одной тысячной миллиграмма». Иными словами, «у нас здесь совершенно отдельный род химии… который мы вполне можем называть химией невесомого».

Глава тринадцатая

Герта (углерод)

Мари вернулась из Стокгольма изнуренная, выбившаяся из сил и все еще страдающая от почечной инфекции. Из-за физической и эмоциональной боли она больше не могла мириться с необходимостью ежедневно курсировать между Со и улицей Кювье. Так же как и терпеть насмешки и сплетни, которые продолжали отравлять ее некогда мирный дом. Она нашла просторную квартиру, от которой можно было пешком дойти до лаборатории, в доме 36 по набережной Бетюн, на острове Сан-Луи, и планировала перевезти туда свою семью в начале января 1912 года. Хотя ей была ненавистна мысль покинуть места, которые так прочно ассоциировались у нее с Пьером, у нее была причина полагать, что она вскоре воссоединится с ним, навсегда поселившись на кладбище в Со. Эти мрачные мысли имели основания в реальности: в свои сорок четыре Мари уже на два года пережила собственную мать.

Однако незадолго до запланированного переезда в центр Парижа, 29 декабря 1911 года, Мари, которую продолжало лихорадить, потеряла сознание, и ее в карете скорой помощи отвезли в больницу. Следующие четыре недели она провела там, а потом отправилась долечиваться домой. Впервые с тех пор, как Мари стала называться профессором Сорбонны, она не могла вести занятия. Повседневное управление лабораторией Кюри по необходимости перешло к Андре Дебьерну.

Хуже момента для того, чтобы устраивать в лабораторию нового химика, Маргарет фон Врангель, трудно было и придумать, но Мари обещала ей место. Мадемуазель фон Врангель, дочь русского дворянина, жила беззаботной светской жизнью в Эстонии, прежде чем в возрасте почти тридцати лет решила изучать науку в Германии. За шесть лет учебы в Тюбингене она окончила магистратуру по химии, затем вернулась в Эстонию, чтобы работать на экспериментальной сельскохозяйственной станции недалеко от Тарту. В Париж она приехала сразу после того, как была посвящена в науку о радиоактивности под началом Уильяма Рэмзи в Лондоне. Но вместо того, чтобы получить персональное внимание мадам Кюри, как рассчитывала Маргарет, она продолжила изучение тория под руководством мсье Дебьерна.

Позднее той же зимой Мари снова госпитализировали. На сей раз она перенесла хирургическую операцию по удалению очагов поражений в почках. После операции она ослабела еще сильнее. Она не могла предугадать, когда вновь окрепнет достаточно, чтобы возобновить преподавание, сотрудничество в области криогеники с Хейке Камерлинг-Оннесом и всю свою остальную работу. К счастью, она успела завершить очистку и взвешивание требуемого количества хлорида радия для столь необходимого стандарта еще в прошлом августе. Ее конечный продукт весил 21,99 миллиграмма – чуть больше 20, которые она обещала. Мари запечатала материал в крохотную тонкостенную стеклянную трубку длиной всего 32 мм. Теперь этот стандарт хранился в сейфе в лаборатории, где, как она надеялась, и останется. В конце концов, она сама добыла стартовый материал и выполнила всю работу. Даже если бы ей возместили расходы, она все равно хотела бы держать драгоценный стандарт поближе к себе. Об этом Мари и сказала Эрнесту Резерфорду, когда осенью встретилась с ним в Брюсселе на Совете Сольвея. Во время разговора тет-а-тет поздним вечером она поведала ему простую правду: она не только желала отслеживать активность стандартного образца с течением времени, что уже было достаточной причиной для того, чтобы не выпускать его из рук, но и ощущала к нему сентиментальную привязанность. Резерфорд же убедительно доказывал, что стандарт не может храниться в частных руках. Их коллеги, члены Международной комиссии по стандарту радия, ни за что этого не позволят, сказал он. Но официальное решение пока принято не было.

«Мадам Кюри – человек, с которым довольно трудно иметь дело, – писал Резерфорд Бертраму Болтвуду вскоре после того