Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Мари же казалось, что лучшего места хранения для международного стандарта, чем Париж, и быть не может. Этот город уже был домом для международных эталонов килограмма и метра. Так почему же международный стандарт радия должен нарушить эту традицию? Более того, исследователи радиоактивности получили бы доступ к так называемым «вторичным стандартам», основанным на международном стандарте и распространяемым по миру. Она была готова подготовить эти вторичные стандарты, как только вернет себе достаточно сил.

А пока Мари сносила месяцы предписанного врачами бездействия насколько возможно безропотно. Она часами наблюдала за шелковичными червями, которых Ирен и Ева растили в стеклянных банках на подоконниках. В письме к своей племяннице Ханне, которую из-за болезни «тетушки Мани» отослали обратно в Варшаву, она писала, что неустанная деятельность шелковичных червей порой заставляет ее представлять себя одним из них. Разумеется, писала Мари, она вовсе не подходит для их работы, но, как и они, всегда с полной решимостью стремится к цели. Как и у них, у нее никогда не было ни малейшей уверенности ни в том, что ее цель верна, ни в том, что она сможет ее достигнуть, сколько бы усилий ни потратила. «Я делала все это, потому что что-то обязывало меня это делать, так же как шелковичный червь вынужден ткать свой кокон, – писала она Ханне. – У бедняжки гусеницы нет иного выбора, кроме как браться за эту задачу, и если она не сумеет ее завершить, то умрет без метаморфоза, не получив вообще никакого возмещения». Эти мысли подвели ее к выводу: «Каждый из нас должен ткать свой собственный кокон, милая Ханна, не спрашивая, почему он это делает или с какой целью».

* * *

К этому времени Стефан Майер, который выступал в роли секретаря международной комиссии, создал удобный для употребления стандарт в Институте радия в Вене. Доступ Майера к богатым ресурсам урановой шахты в Санкт-Йоахимстале дал ему возможность создать внутренний лабораторный эталон, сравнимый по размеру с международным стандартом радия мадам Кюри. Поэтому организовать сравнение этих двух образцов «в реальном времени» показалось разумной идеей. «В субботу я заеду в Париж, чтобы принять участие в сравнении венского и парижского стандартов, – проинформировал Резерфорд Болтвуда 18 марта 1912 года. – Мадам Кюри, как я понимаю, недостаточно здорова, чтобы присутствовать, но ее представителем будет Дебьерн. Она желала отсрочить встречу, но Мейеру казалось, что это сильно затянет дело, и были некоторые сомнения насчет того, сколь долго придется ждать, пока она сможет участвовать в сравнении. Я почти не сомневаюсь, однако, что эти два стандарта будут хорошо согласоваться друг с другом. Но если нет, это создаст дьявольскую путаницу».

Мари знала Стефана Мейера с первых дней работы с радиоактивностью, когда они с Пьером отсылали ему на изучение образцы своих новых элементов. За минувшие с тех пор годы он помог ей дополнительно приобрести несколько тонн смоляной обманки из Санкт-Йоахимсталя, в том числе и материал для недавних попыток спектроскопии полония. Когда они виделись в последний раз, на встрече комиссии по стандартам в 1910 году, она обратила внимание на то, что на подушечках его пальцев, как и у нее, виднелись шрамы от долгого и тесного общения с радием. Для Мейера нанесенный ущерб имел более существенные последствия: он сожалел о том, что больше не может играть на виолончели.

Резерфорд и Мейер заехали на квартиру к мадам Кюри в назначенный для сравнения день на поздний неофициальный завтрак с ее семьей и несколькими другими членами международной комиссии. Присутствовали Фредерик Содди, ныне глава группы исследователей радиоактивности в Глазго, Отто Ган из Берлина и Эгон фон Швайдлер, коллега Мейера из Вены. После трапезы и недолгого совещания Дебьерн повел мужчин в лабораторию Габриэля Липпмана в Сорбонне, где два стандарта были подвергнуты сравнению по эмиссии гамма-лучей. Соответствие между ними было обнаружено, по словам Резерфорда, «настолько близкое, насколько позволяли измерения в пределах ограниченного времени, во всяком случае, до 1 балла из 300, а возможно, и ближе».

В апреле, стремясь к целительному воздействию свежего воздуха и анонимности, Мари сняла на имя своей сестры «мадам Длуской» маленький домик в деревне. Ее дочери приезжали туда поездом на выходные или когда позволяли школьные каникулы. В мае до нее дошли известия о том, что Барбара Айртон, дочь ее подруги, физика Герты Айртон, была арестована и посажена в лондонскую тюрьму Холлоуэй за воинствующий активизм в движении суфражисток. К этому времени Барбару уже освободили, но три лидера ее организации, Женского общественного и политического союза, еще оставались под стражей. Герта, которая сама была ветераном протестных маршей, просила Мари поставить подпись под международной петицией в поддержку их освобождения. «Я член ассоциации, чьи лидеры ныне в тюрьме, – писала Герта в своем письме, – и я знаю этих лидеров лично и смотрю на них как на личности величайшего благородства мыслей и величия цели. Могу я надеяться, что вы, чье имя на устах у всех нас и вызывает уважение у всего цивилизованного мира, поможете свершить этот акт справедливости для тех, кто посвящает свою жизнь обеспечению женщин в Англии избирательным правом?»

Мари не участвовала ни в какой политике с тех пор, как покинула Польшу, и в настоящее время скрывала свою личность от охотников за скандалами и других нарушителей неприкосновенности частной жизни. Тем не менее она подписала письмо Герты своим именем со словами: «Я совершенно уверена в вашем суждении и убеждена, что ваши симпатии более чем обоснованны». Тронутая борьбой суфражисток, она сказала, что желает им успеха. Петиция добилась своей ближайшей цели, хотя право голоса все еще оставалось недостижимым для ее авторов.

Броня, Юзеф и Хелена поочередно приезжали в Париж, чтобы поддержать Мари в этот тяжелый период. Май привел к ее порогу новых гостей из Варшавы: делегация польских ученых пыталась сманить ее обратно на родину. Они предложили ей директорский пост в новом Институте радия, который готовы были построить для нее в родном городе. «Соблаговолите, достопочтеннейшая мадам, – обращалось к ней официальное письмо, – перенести вашу чудесную научную деятельность в нашу страну и нашу столицу».

Они опоздали как минимум на два года. Мари уже не могла выпустить из рук Институт радия, который строился здесь, в родном городе ее дочерей. Да и не хотела. Но не могла она и отвергнуть эту просьбу соотечественников, особенно потому что она касалась радия. Поэтому она взяла на себя еще одну новую обязанность, обещая руководить институтом удаленно. А для руководства на месте делегировало двух помощников из лаборатории Кюри, у которых были польские корни и достаточно знаний для