Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

радий теперь делил свое место в периодической таблице с несколькими химическими близнецами, такими как мезоторий 1 и торий Х, атомный вес радия в любом конкретном испытании должен представлять среднее значение, или медиану, между самым тяжелым и самым легким изотопами в смеси [22].

Мари не играла активной роли в недавних открытиях, касавшихся структуры атома и природы изотопов. Однако в каком-то смысле она создала возможность для всего происходящего. Она была той, кто изучал урановые лучи Беккереля, обнаружил их в новых местах, дал им новое имя и признал радиоактивность атомным свойством определенных элементов. Заподозрив присутствие полония и радия в смоляной обманке, она извлекла их из каменной пыли силой своей воли. Все, что она делала, чтобы обеспечить радию место в периодической таблице, укрепило ее собственную позицию как знаменосца этого открытия.

Глава пятнадцатая

Морис (ионий)

Отчасти из уважения к мадам Кюри, отчасти ради демонстрации дружбы, а отчасти для того, чтобы «сгладить ситуацию» на тот случай, если ее чувства были задеты в процессе дискуссий о стандарте радия, Эрнест Резерфорд уговорил Манчестерский университет присвоить ей почетную степень. Он намеревался объявить об этом на официальном открытии нового корпуса своей лаборатории в феврале 1912 года, но Мари была слишком больна, чтобы куда-то ехать, и диплом просто прислали ей домой по почте. Предложение еще одной почетной докторской степени, на сей раз от Бирмингемского университета, совпавшее по времени со встречей Британской ассоциации за развитие науки, в конце лета 1913 года привело Мари в Англию. Из лондонского дома своей подруги Герты Айртон она послала поздравление с днем рождения вместе с «крепчайшими поцелуями и глубочайшей любовью» старшей дочери, «ma chère grande Irène»[23], которой 12 сентября исполнилось 16 лет. «Я обнимаю тебя всем своим сердцем, дитя мое, – писала она, – и прилагаю процедуру построения эллипса, с которой ты, возможно, прежде не встречалась».

Ирен и Ева проводили каникулы со своим дядей Жаком и его семьей в Лангони. Утром в свой день рождения Ирен привела в порядок велосипед кузена Мориса, а затем отправилась вместе с ним и Евой на 45-километровую прогулку. Восьмилетняя Ева, которая остро ощущала себя младшей сестренкой-липучкой, описала эту длившуюся весь день экскурсию и пикник в письме матери, добавив вместо подписи: Microscopique bébé (микроскопическая кроха).

Сидящая между сэром Оливером Лоджем (слева) и Гилбертом Барлингом мадам Кюри принимает почетное звание в Бирмингеме вместе с Робертом У. Вудом (стоит слева), Г. А. Лоренцем и Сванте Аррениусом.

Церемония посвящения в Бирмингеме показалась Мари странным ритуалом. «Они одели меня в красивую красную мантию с зеленой каймой, – рассказывала она Ирен, – так же как моих товарищей по несчастью – то есть других ученых, получавших докторскую степень». По ее словам, она воспользовалась торжественным случаем, «чтобы уважить законы и обычаи этого университета», и со всеми говорила по-английски, включая Резерфорда и Содди, «с которыми ты встречалась в нашем доме».

Пока Резерфорд развлекал мадам Кюри, до него дошли вести о ее протеже Эллен Гледич. «У меня есть новость, которая вас заинтересует, – писал ему Бертрам Болтвуд из Гааги, где завершал свой летний европейский вояж. – М-ль Гледич написала, что стала членом Американо-Скандинавского фонда (никогда раньше о нем не слышал!) и желает приехать и работать со мной в Нью-Хейвене!! Что вы об этом думаете? Я написал ей и пытался отпугнуть, но, поскольку ее письмо в силу обстоятельств добралось до меня с запозданием, боюсь, что она будет в Нью-Йорке раньше, чем я сам туда доберусь. Скажите миссис Резерфорд, что серебряное блюдо для фруктов будет просто прекрасным свадебным подарком!!!»

В ответе же самой Эллен Болтвуд не позволил себе никаких матримониальных шуточек.:

«Что касается выполнения вами научной работы по радиоактивности в моей лаборатории в Нью-Хейвене, да будет мне позволено сказать, что я был бы весьма рад, если бы вы это делали – при условии, что помещения, которые я могу предложить, достаточны для того, чтобы у вас возникло ощущение, что затея стоит вашего времени… У меня далеко не такой обширный запас радиоактивных препаратов, какой вы, должно быть, привыкли иметь под рукой во время своего пребывания в лаборатории мадам Кюри в Париже».

Эллен, которую это ничуть не смутило, отправилась в Америку. За лето она подготовила двух младших братьев к тому, чтобы они могли управиться с их маленьким хозяйством без нее, потому что, как она дала им понять, ей был отчаянно нужен еще один период работы в уважаемой заграничной лаборатории радиоактивности. У нее на родине, в Королевском университете Фредерика, не было ни преподавателей с похожим опытом, ни достаточного оборудования для ее экспериментов. Однако даже при поддержке Американо-Скандинавского фонда ей нужно было взять на себя инициативу и обеспечить себе место в Соединенных Штатах под началом какого-нибудь известного «радиоактивиста». «Нога ни одной женщины, – написал Теодор Лиман из Гарварда в ответ на один из запросов Эллен, – еще не переступала порога физической лаборатории Гарварда». Тех же традиций, она была уверена, придерживались и в Йеле, но хотя бы Болтвуд не захлопнул дверь перед ее носом.

Представитель Американо-Скандинавского фонда приветствовал свою первую коллегу-женщину в порту Нью-Йорка. Репортер New York Press освещал ее приезд с предсказуемым изумлением: «Эта красивая маленькая женщина с большими карими глазами и мягкими улыбчивыми губами – одна из самых примечательных научных исследовательниц? Быть не может! Где ее очки, строгость, независимый вид? Какое отношение могут иметь такие слова как „радиоактивность“ и „гамма-лучи“ к столь сладким губам?»

* * *

Когда Мари и ее дочери осенью воссоединились в Париже, они выделили комнату для кузена Мориса Кюри в своей квартире на набережной Бетюн. Теперь уже двадцатичетырехлетний аспирант химического факультета Сорбонны, Морис был идеален в роли старшего брата для Ирен и Евы. Мари также нашла для него место в своей лаборатории в должности специального помощника и готовила его к тому, чтобы он взял на себя часть работы по сертификации.

Помимо возвращения к собственным обязанностям в лаборатории, Мари возобновила регулярные инспекции нового Института радия, который потихоньку рос на улице Де-Нуррис. Напряженная деятельность стоила ей обострения почечного заболевания, но она достаточно быстро оправилась, чтобы присутствовать на втором Совете Сольвея, состоявшемся в Брюсселе в октябре. В то время как участники первой подобной встречи в 1911 году занимались радиационной и квантовой теориями, повестка 1913 года была сосредоточена на структуре материи. Теория радиоактивности и квантовая теория открыли атом для подробного изучения. Нынешнее избранное общество включало почти всех изначальных сольвеевских участников наряду с новыми, в том числе Дж. Дж. Томсона из Кавендишской лаборатории и немецкого физика Макса фон Лауэ, который