Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

городским улочкам. К сожалению, Мари еще не умела водить, но собиралась научиться. А пока она могла сидеть на заднем сиденье со сложной по форме и хрупкой колбой из выдувного стекла, которая сияла Х-лучами. Ей в любом случае понадобился бы шофер, который мог разгружать, устанавливать, а затем снова загружать в машину ящики с оборудованием и, возможно, ассистировать ей, а в местах, где отсутствовало электричество, поддерживать работу двигателя как источника энергии. Собирая материалы и заново знакомясь с анатомией человека, она одновременно находила другие машины для превращения в аналогичные voitures radiologiques, «радиологические автомобили», в том числе личные лимузины маркиза де Гане и герцогини Мюрат.

К концу августа немецкие войска стояли в тридцати милях от Парижа. Пока армия защищала город, правительство переехало в Бордо, город примерно в трехстах милях к юго-западу от столицы. Опасаясь за безопасность хранилища с радием, Мари воспользовалась своими связями, чтобы обеспечить ему временное пристанище. Президент республики Раймон Пуанкаре был братом ее недавно почившего сорбонского коллеги Анри Пуанкаре. Вскоре официальный указ объявил, что «радий, находящийся в собственности мадам Кюри, профессора факультета естественных наук Парижа, является национальным активом огромной ценности» и должен содержаться в Бордо «до окончания войны».

Мари перевезла его сама. Грамм радия, стоивший на тот момент примерно миллион франков, существовал в виде различных препаратов бромидов и хлоридов, заполнявших многочисленные стеклянные трубки. Их, заключенные в свинцовую защитную оболочку, она уложила в большую спортивную сумку. Это вместилище и сам драгоценный груз, насколько она могла судить, весили примерно двадцать килограммов (около 45 фунтов). Она не брала с собой никакого другого багажа, когда вышла из лаборатории днем 3 сентября в своем черном плаще и села в поезд, предназначенный для сотрудников правительства. Из окна она видела, что дороги, близко подходившие к железнодорожным путям, забиты машинами, заполненными спасавшимися бегством парижанами. В Бордо спутник Мари, сотрудник министерства, направил ее на ночлег в частную квартиру. Утром она поместила радий в банковское хранилище, затем уехала поездом обратно в Париж. Она была в нем единственной гражданской пассажиркой. Часы пути тянулись томительно, прерываемые множеством неожиданных остановок и долгих задержек, и один из солдат поделился с ней хлебом.

Дома она нашла письмо от Ирен. Встревоженные местные жители Ларкуэста обвинили преданных семье кухарку и гувернантку, с которыми девочки разговаривали по-польски, в том, что они говорят по-немецки и сами они немки. Ирен тоже оказалась под подозрением. «Приведу тебе пару примеров: они говорят, что я немецкая шпионка. Они также говорят, что, когда я по утрам ухожу с корзинкой собирать ежевику, я на самом деле ношу еду скрывающемуся немецкому шпиону. Еще говорят, что я немец, переодетый девушкой, и т. д.». Эти слухи доходили до нее окольным путем, однако задевали за живое. Как может кто-то принимать ее за иностранку, возмущалась Ирен, «когда я до мозга костей француженка и люблю Францию больше всего на свете? Я не могу не плакать каждый раз, как думаю об этом, поэтому сейчас перестану писать, чтобы это письмо не стало нечитаемым».

«Не принимай такие вещи слишком близко к сердцу, – отвечала ей Мари 6 сентября, – но всячески постарайся прояснить ситуацию для тех, кто тебя окружает». Какая жалость, писала она, что недавние поездки уводили ее так далеко от Парижа, однако ничуть не приближали к дочерям. Она напомнила Ирен о заботливых взрослых, в том числе о местном мэре, к которому девушка могла в любую минуту обратиться за помощью. «Молюсь о нашем скорейшем воссоединении, – добавляла Мари. – Мне больно думать, что, вероятно, я не смогу обнять тебя в твой день рождения на следующей неделе. Будь уверена, что мысли мои в тот день не покинут тебя и что я полна решимости наверстать все то время, пока я с тобою разлучена… Au revoir, ma chérie, Ta mère [25]».

Когда она это писала, разразилась битва при Марне. Мари получала свежие новости о продвижении французов от друзей и родственников с линии фронта. За сентябрь в ожесточенных перестрелках, которых было около полудюжины, пала бо2льшая часть офицеров полка, в котором служил Ян Даныш. Он и его товарищи прятались в самостоятельно отрытых окопах, выстеленных ветками и утоптанной землей. «Внутрь кладем сено и спим там прямо в одежде, – писал ей Даныш 4 октября. – Каждый день улучшаем свой блиндаж, таская из ближайшей деревни все, что может пригодиться: стул, стол, матрас, одеяла, – с тем результатом, что наши окопы становятся все более и более пригодными для жизни. Ночами становится холодновато. Счастье еще, что дождей нет… Мы в сотнях метров от линий немцев, поэтому постоянно слышим стрельбу или попадаем под обстрелы. Начинаю к этому привыкать».

Однако не прошло и нескольких недель, как Мари к величайшей своей печали узнала, что Даныш убит в бою.

«Сто тридцать километров пешим ходом, – сообщал ей в середине октября Морис, ее племянник, – с мешком за плечами, в дождь и в грязь, почти без пищи, по массовым могилам Эперне, Монмирея и т. д. Это невыносимо».

* * *

Когда Мари, наконец, разрешила дочерям вернуться в квартиру на набережной Бетюн, Ирен узнала, что может посещать курсы математики в Сорбонне, а также ускоренные курсы медсестер. Занятия возобновились и в школе Евы, и девочка, когда не была занята чтением или уроками фортепиано, вязала свитеры для солдат. Вместе они отмечали военные маневры маленькими флажками на огромной настенной карте, висевшей в столовой.

1 ноября Мари вызвала Ирен и механика лаборатории Кюри, Луи Раго, чтобы они сопровождали ее во Второй армейский эвакуационный госпиталь в Крее, примерно в двадцати милях к северу от Парижа. У Раго была болезнь сердца, из-за которой он был освобожден от военной службы, но Мари знала, что он способен починить что угодно. По прибытии они на руках занесли внутрь госпиталя ящики со всем необходимым – от большой стеклянной колбы с проводами, подключавшими ее к фотографическим пластинам, и химических веществ для проявки пластин до черных штор на тот случай, если в помещении, где они будут работать, есть окно. Радиология требовала темноты. Потребовалось как минимум полчаса на подготовку, чтобы их глаза привыкли к тусклому освещению. Когда все было готово, атмосфера стала чем-то напоминать те комнаты, в которых Мари давным-давно присутствовала вместе с Пьером на спиритических сеансах. Здесь, в этой импровизированной радиологической палате, в роли медиума выступала она сама и вскоре должна была вызвать из небытия образы, ошеломлявшие скептически настроенных хирургов и медсестер, нетерпеливо ожидавших возможности прооперировать раненых.

Большинству медиков в тот или иной момент профессионального обучения приходилось видеть рентгеновские снимки, но они не получали личного опыта участия ни процессе их получения, ни