Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Гледич, как и обещала, в течение шести месяцев осуществляла надзор за производственным процессом на фабрике «Соли радия». Возвращаясь незадолго до Рождества в Норвегию, она повторила свой путь через Ла-Манш, Англию и Северное море. Хотя эти воды по-прежнему кишели немецкими подводными лодками, Поль Ланжевен предложил новый подход к их обнаружению, основанный на пьезоэлектрическом эффекте, открытом Жаком и Пьером Кюри. Он использовал пьезоэлектрические свойства кварца для трансформации звуковых волн, генерируемых движущимися судами, в электрические колебания, которые можно было усиливать так, чтобы они были слышны в наушниках. Он также планировал применять кварц в роли передатчика, чтобы посылать сверхзвуковые волны и, как он надеялся, таким образом определять местонахождение подводного противника. В апреле 1917 года, когда Соединенные Штаты вступили в войну, Ланжевен приготовился поделиться своими соображениями с английским и американским военно-морским командованием, чтобы каждый из союзников не пытался «изобретать велосипед» самостоятельно. Первое такое межсоюзническое совещание состоялось в Париже в мае. Когда прибыл Эрнест Резерфорд, Мари провела для него экскурсию по новому Институту радия. Ее здание единственное в городе было окружено стенами, сложенными из мешков с песком, которые военные создали, чтобы уберечь «службу эманации» от разрывов падающих снарядов.

«Мадам Кюри угостила меня лабораторным чаем, – писал сэр Эрнест жене, Мэри Ньютон-Резерфорд. – Выглядит она очень бледной, изнуренной и усталой. Она чрезвычайно занята радиологической работой, как сама, так и обучая других».

Благодаря нескольким севрским знакомым мадам Кюри нашла себе новую помощницу. Хотя тридцатидвухлетняя Марта Кляйн не имела никакого предшествующего лабораторного опыта, она изучала физику у Эжени Фейтис и окончила ее класс первой ученицей. Получив в 1908 году аттестат, мадемуазель Кляйн преподавала математику в школах для девочек в нескольких крупных городах, от Сомюра и Марселя до Бордо, все это время надеясь на назначение в Париж, где могла бы завершить собственное высшее образование в Сорбонне. Стипендия помогла ей год отучиться в Кембриджском университете, но, раз попробовав на вкус углубленную учебу – а больше она себе позволить не могла, – ей пришлось вернуться во Францию, к своим учительским обязанностям в Бордо. В октябре 1916 года, когда ее подруга по Севру, Люси Бланки, стала директором лицея Расина, Марта заняла прежнюю должность Люси в Версале. Наконец-то она хотя бы физически приблизилась к университету! Летом 1917 года Марта начала работать добровольцем в Институте радия, читая лекции очередной волне радиологов-операторов.

Марта быстро стала незаменимой. Мари, которую теперь пугала одна мысль о том, что в сентябре Марта вернется в Версаль, обратилась к заместителю государственного секретаря, заведовавшему армейской санитарной службой, с просьбой официально нанять Марту в качестве инструктора по радиологии на все время войны.

Потребность в операторах росла вместе с числом радиологических аванпостов и радиологических автомобилей, курсировавших вдоль линии фронта. Мари лично снарядила восемнадцать таких машин. Армейские версии этих передвижных пунктов, к которым пристало неофициальное прозвище petites Curies («маленькие Кюри»), выросли до размеров грузовика. Они не только перевозили рентгеновское оборудование, но и функционировали как передвижные темные комнаты для проявки радиографий. Число солдат, обследованных с помощью Х-лучей, приблизилось к одному миллиону.

* * *

Первые месяцы 1918 года ознаменовались интенсивными бомбардировками Парижа, но дом и лаборатория Кюри остались невредимы. «Опасные условия жизни настолько поглощают внимание, – писала Мар Эллен Гледич в январе, – что положительно нет и минуты покоя, чтобы собраться с мыслями и подумать о друзьях». Тем не менее она согласилась на просьбу итальянского правительства приехать и оценить природные запасы радиоактивных материалов страны. И вот в середине июля она уехала на месяц в северную Италию.

Ирен провела часть июля в Лангони с семьей Жака Кюри. Одолев часть формул из учебника лорда Рэлея (Джона Уильяма Стратта, лауреата Нобелевской премии 1904 года по физике), она писала матери: «Затем я просмотрела, прибегнув к небольшой помощи Морисова экземпляра учебника Нернста, вычисление скорости диффузии ионов с обоими знаками».

Ева, дожидавшаяся матери в Ларкуэсте, была рада подслащивать свой кофе сахарином вместо сахара, обходилась без зеленых овощей и довольствовалась вареньем как единственной доступной формой фруктов в рационе. В одном из своих писем она описала конвой из 53 парусных судов, сопровождаемых торпедными катерами, направлявшийся в Англию в надежде вернуться обратно с углем.

Июль застал группу Поля Ланжевена в Тулоне, где они успешно провели демонстрации своего активного гидроакустического устройства, основанного на пьезоэлектрическом эффекте. Поль составил подробный технический отчет, который представил на следующей межсоюзнической конференции по обнаружению субмарин, проходившей в Париже в октябре 1918 года. А через несколько дней окончилась война, мгновенно сделав его изобретение неактуальным.

«Будет так приятно, – писал Мари лаборант лаборатории Кюри, Фернан Хольвек, 12 ноября, – не говорить непрестанно о субмаринах, гранатах и торпедах! Радиоактивные снаряды куда как симпатичнее».

Мари во время войны упорно продолжала работу, но, когда пушечные залпы ознаменовали подписание перемирия, она бросила все и побежала вместе с Мартой Кляйн искать французский флаг, чтобы поднять его над Институтом радия. Однако другие патриоты опередили их, расхватав в магазинах все флаги до последнего. Ничуть не растерявшись, Мари купила отрезы красной, белой и синей материи и дала поручение мадам Бардине, которая поддерживала чистоту в лаборатории, сшить несколько импровизированных знамен, которые они вывесили из широких окон.

Следующим утром Мари и Марта ехали через охваченный ликованием город в своем самом первом радиологическом автомобиле. На площади Конкорд толпы на несколько минут перегородили путь старенькому «рено». С десяток восторженных прохожих забрались на его крышу и бамперы, чтобы проехаться на них, словно на платформе для парада. Люди распевали гимны союзников. Повсюду заливались звоном церковные колокола.

Эжени Фейтис-Коттон наблюдала торжества из открытого окна своей квартиры. «Я долго стояла и слушала колокола Севра, – писала она, – чьи звуки долетали до наших лесистых холмов. И поскольку внутри меня недавно затеплилась новая крохотная жизнь, эти мирные колокола вызвали у меня глубокие эмоции».

Глава восемнадцатая

Мадлен (радионеон)

«Чтобы возненавидеть саму идею войны, – писала Мари после окончания Первой мировой, прозванной Великой войной, – должно быть достаточно однажды увидеть то, что я так часто видела все эти годы: мужчин и юношей, которых подносили к машине усовершенствованной скорой помощи, покрытых смесью грязи и крови, многих – умирающих от ран, многих других – выздоравливавших, но медленно, месяцами, полными боли и страданий».

Заключение мира освободило ей руки, чтобы бороться с болезнями. Служба эманации, инициатором создания которой она стала в 1916 году, и первоначально нацеленная на облегчение последствий боевых ранений, теперь предлагала «кюритерапию» широкому кругу страждущих. Доктор Клаудиус Рего, собрат и коллега Мари, вставший во главе Пастеровского павильона Института радия, разделял ее приверженность этому делу. Освобожденный от воинских обязанностей, доктор Рего возобновил и свои исследования, и активное лечение рака с помощью Х-излучения и радиоактивности.