Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

медсестер и техников, посетить места многообещающих горных разработок или минеральных вод. Некоторые авторы просили медицинского совета, а другие просто хотели получить автограф знаменитой ученой. Довольно многие искали работу. Тем претендентам, которым недоставало квалификации или надежных рекомендаций, Леони отсылала аккуратно составленные и отпечатанные сожаления. Однако в середине лета 1919 года, когда письмо от Эллен Гледич предложило кандидата на следующий учебный год, мадам Кюри собственноручно написала положительный ответ.

Леони собирала биографические справки о коллегах по лаборатории и излагала их в письменном виде, сопровождая краткими описаниями обязанностей каждого. В эти личные файлы – скудные сводки данных, начавшие составляться тогда же, когда начала работать Леони, в 1918 году – в сентябре 1919 года были включены сведения о двадцатипятилетней Рене Галабер из Шартра и двадцатитрехлетней Соне Слободкиной, уроженке Варшавы, которая только что окончила курс химии в Сорбонне. Рене помогала Мадлен Монен с измерениями продуктов радия и тория, присланных в лабораторию Кюри на сертификацию. Соня взяла на себя предварительную химическую оценку новых радиоактивных источников.

В октябре вернулась Эллен Гледич со своей протеже Ранди Хольвек, выпускницей норвежского Института технологии. Эллен описывала ее мадам как «умную, даровитую и добросердечную» женщину, которая продемонстрировала профессионализм в измерении радиоактивности. Ранди также свободно говорила по-французски, что позволило ей сразу сойтись с новыми знакомыми, в то время как Эллен с трудом осваивала этот язык, когда прибыла в лабораторию Кюри.

Если не считать немногих лиц, знакомых с давних времен, мало что из того, что увидела Эллен в этом великолепном новом институте, напоминало прежнюю лабораторию во флигеле Сорбонны. Те маленькие, тесные помещения, неудобно разделенные двором, помогли вымостить путь к хорошо спланированному зданию внушительных пропорций. Что примечательно, строение Павильона Кюри не пострадало ни от снарядов, ни от пуль, и все же последствия войны ощущались в его просторных коридорах. Не только научной работе было далеко до довоенных темпов, но и самой стране нужно было время, чтобы оправиться от потерь.

Мадам Кюри, замученная постоянными трудами, в свои пятьдесят два года признавала, что постоянная работа с радием время от времени причиняет ей «дискомфорт». В новой лаборатории она старалась изолировать радиоактивные источники свинцом – предосторожность, которая во дни работы в приснопамятном сарае не приходила ей в голову. Теперь же специальные экраны защищали сотрудников лаборатории от случайной радиации, а современные вытяжки уносили вредные газы. Мари удавалось избавиться от периодов «дискомфорта», проведя пару дней вдали от работы, хотя ослабление зрения из-за катаракт и шум в ушах никуда не исчезали. Работая, она часто выходила на задний балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и поощряла окружающих делать то же самое. Балкон выходил на розовый сад. Можно было несколько минут постоять там, наслаждаясь приятным глазу видом, или спуститься на первый этаж, где среди клумб были расставлены столики и стулья, как бы приглашая ученых из лаборатории Кюри общаться с врачами из Пастеровского павильона.

Клаудиус Рего, который посещал раковых пациентов в нескольких государственных клиниках, теперь проводил «кюритерапию» в двух новых онкологических отделениях, каждое примерно на двадцать коек, расположенных в двух парижских больницах. Они с мадам Кюри считали, что не помешает построить дополнительный профилакторий на земле Института радия или на прилегающем к нему участке. В 1920 году они основали Фонд Кюри для сбора пожертвований и осуществления своих планов на продолжение исследований, одновременно продолжая лечение болезней радиацией.

Проблема редкости радия становилась все острее одновременно с ростом спроса со стороны медицины. Радий из лаборатории мадам Кюри снабжал материалом не только физико-химические исследования под ее руководством, но и базовые биологические исследования той части института, которой управлял доктор Рего. И еще он генерировал эманацию, которая так высоко ценилась в лечении рака. Служба эманации лаборатории регулярно собирала драгоценные дозы испускаемого радием газа, заключая их в крохотные стеклянные или платиновые иглы разных форм и размеров для терапевтического введения в любую часть человеческого тела. «Технические соображения делают применение эманации предпочтительным в сравнении с непосредственным использованием радия», – объясняла мадам. К каждому такому сосуду прилагалась числовая таблица, которая объясняла врачу, «сколько этой эманации исчезает каждый день, несмотря на тот факт, что она заключена в свое маленькое стеклянное узилище».

* * *

В мае 1920 года, когда американская журналистка Мари Мэттингли-Мелони, писавшая для женских журналов, связалась с Леони Разе, чтобы получить аудиенцию у мадам Кюри, редкость радия стала основной темой их разговора. «Я подождала пару минут в пустом маленьком кабинете, который вполне мог бы быть перенесен туда с мичиганских Великих порогов, – вспоминала впоследствии Мелони. – Затем дверь открылась, и я увидела бледную, робкую маленькую женщину в черном хлопковом платье, с лицом, полным такой печали, подобной которой я никогда не видела».

Мари только что вернулась после цикла лекций и практических занятий в Мадриде, где встречалась с королем Альфонсо XIII и его матерью, королевой Марией Кристиной. Она сердечно встретила миссис Мелони.

«Ее руки, хоть и хорошей формы, были загрубелыми, – отмечала журналистка. – Я обратила внимание на ее характерную нервную привычку быстро потирать друг о друга подушечки пальцев. Впоследствии я узнала, что от работы с радием они теряют чувствительность».

Наконец-то добившись встречи с давним объектом своего восхищения, миссис Мелони никак не могла совместить настоящую мадам Кюри с заранее сложившимся в ее голове образом: «Я была готова встретить светскую львицу, снискавшую богатство собственными усилиями и живущую в одном из белостенных дворцов Елисейских Полей или еще какого-нибудь красивого парижского бульвара». А вместо этого «обнаружила простую женщину, работающую в оставляющей желать лучшего лаборатории и живущую в обычной квартире на скудную зарплату французского профессора». Это открытие сбило миссис Мелони с толку. «Я вдруг почувствовала себя незваной гостьей. Я была буквально ошеломлена. Моя робость превосходила ее собственную. За двадцать лет я стала опытным интервьюером, но не могла задать ни одного вопроса этой благородной женщине в черном хлопковом платье». Мадам Кюри сама заполнила неловкую паузу, начав перечислять американские города, где хранились богатые запасы радия – четыре грамма в Балтиморе, шесть в Денвере, семь в Нью-Йорке, и т. д. А тем временем в лаборатории Кюри был всего один! Его рыночная стоимость, как узнала миссис Мелони, составляла 100 000 долларов.

«Я также узнала, что лаборатория мадам Кюри, пусть и располагается в совсем новом здании, не имеет достаточного оборудования; что радий, хранящийся там, используется в это время только для извлечения эманаций для медицинского применения в лечении рака». Это кажется преувеличением или, как минимум, недопониманием. Тем не менее после двух встреч, одна из которых состоялась в институте, а другая в квартире Кюри на набережной Бетюн, миссис Мелони поклялась собрать средства на второй