Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

«Вы – первая женщина Франции, ставшая академиком, – напомнил доктор Шоффар виновнице торжества, – но разве нашлась бы другая женщина, более этого достойная?»

Мари, которая вовсе не стремилась к уникальности, продолжала принимать женщин в лабораторию Кюри. 1921 год привел еще двух. Жанна Латте, тридцатитрехлетняя вдова и мать, готовила защиту докторской диссертации по физике в Сорбонне и вела исследования рака вместе с коллегой в Пастеровском павильоне. Катрин – или Катерина – Шамье пришла с уже заслуженной докторской степенью по физике, но опасалась, что растеряла способности, которыми когда-то владела. Как она призналась в своем первом обращении к директору лаборатории, «я скоро лишусь морального права пользоваться званием доктора наук».

Катерина Шамье, родившаяся в Одессе в 1888 году в семье русской и сирийца, изучала физику в Женевском университете. Она вступила в исследовательскую группу в Петрограде, но с началом Первой мировой войны нашла применение своим талантам в сестринском деле. Не успела она толком возобновить свою научную деятельность, как гражданская война 1919 года в России вынудила ее бежать из страны вместе со вдовой матерью и сестрами. Они провели пять месяцев в лагере беженцев неподалеку от Гренобля, после чего добрались до Парижа, где в силу необходимости Катрин стала учительницей в Русском лицее. Она работала в этой русской школе второй ступени, когда обратилась к мадам Кюри с просьбой о трудоустройстве, и продолжала держаться за свою преподавательскую работу, когда начала проводить свободные часы в лаборатории в качестве неоплачиваемого независимого исследователя.

Было приятно вновь иметь дело с настоящим научным инструментарием и овладевать новыми навыками для проведения экспериментов, связанных с радиоактивностью. «Эта серия операций, – отмечала Катрин, наблюдая истинного мастера за работой, – проводилась мадам Кюри с достойной восхищения дисциплиной и гармонией движений. Ни один пианист не смог бы с большей виртуозностью исполнять то, что проделывали ее руки. Это была идеальная техника, которая сводила к нулю коэффициент личных ошибок». Она могла лишь надеяться, что ее собственные действия, такие неловкие в сравнении с мадам, будут совершенствоваться с практикой.

Несколько месяцев спустя рекомендательное письмо от директора Русского лицея, наконец, добралось до директора лаборатории Кюри. В нем говорилось, что мадемуазель Шамье заслуживает высочайшей похвалы за глубину своих знаний, рвение и представление о долге. К этому времени Мари уже убедилась в этом сама и организовала присуждение эмигрантке из России стипендии Кюри-Карнеги, составившей 4 000 франков, на 1921–1922 учебный год.

Мари объединила ее в пару с физиком Драголюбом Йовановичем, уроженцем Белграда, и дала им задание усовершенствовать методы подготовки и сохранения свойств гомогенных растворов солей радия. Слишком часто такие растворы выпадали в твердые осадки, которые прилипали к стенкам своих контейнеров, запирая в них эманацию и таким образом мешая измерению выделенной эманации. Новые партнеры изо дня в день работали вместе над этой проблемой, а Катерина часто проводила в лаборатории и вечера, продолжая по утрам вести уроки в Русском лицее. У нее не было выбора, так как она нуждалась в обоих источниках дохода, чтобы содержать семью. К счастью, эксперименты шли хорошо, и ей была обещана вторая стипендия Кюри-Карнеги на следующий год.

* * *

Июль 1922 года застал Мари в Кавалере, где она позволила себе краткий отдых перед первым трудным совещанием Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству, которое должно был состояться в Женеве в начале августа. Как часто случалось с ней во время поездок, она подхватила простуду. Из-за болезни и изматывающего воздействия южного ветра – мистраля – она почти не могла писать и даже не заглянула в документы, предоставленные Лигой Наций. Что ж, писала она дочерям в Ларкуэст, мистраль хотя бы полностью изгнал комаров.

Мари предвкушала очередную встречу в Женеве с Альбертом Эйнштейном, поскольку он тоже был включен в состав нового комитета интеллектуалов. «Я полагаю, что ваше согласие, так же как мое, – писала она ему, – необходимо, если мы надеемся принести какую-либо реальную пользу». И он согласился с ней в том смысле, что «Лига Наций, пусть все еще несовершенная, – это надежда на будущее». Однако в конце июня 1922 года, после шокирующего убийства в Берлине еврейского промышленника и министра иностранных дел Вальтера Ратенау боевиками из числа его политических соперников, Эйнштейн передумал. Сознавая, что «чрезвычайно сильный антисемитизм довлеет в той среде, где мне полагается представлять доклад Лиге Наций», писал Эйнштейн, он укрепился во мнении, что «еврей – не лучший посредник между немецкой интеллигенцией и интеллигенцией международной». Более того, Лига Наций, учрежденная в Париже в конце Великой войны, еще не включила Германию в число своих членов.

В Женеве, как и в Брюсселе, все время Мари было отдано участию в заседаниях комитета. «Вы будете поражены, узнав, что ваша мать не довольствуется безмолвной ролью, – сообщала она домой, – но часто подает голос, по всей видимости, под властью заблуждения, что в этом может быть какой-то прок!» В числе ее коллег-заседателей были Поль Ланжевен, Хендрик Лоренц, Роберт Милликан и другие мужчины, с которыми она часто общалась на научных конференциях, а также видные фигуры из сферы свободных искусств. Но в Женеве, в отличие от Брюсселя, Мари больше не была единственной женщиной. Биолог Кристине Бонневи из Норвегии, первая женщина-профессор в своей родной стране и первая женщина, избранная в Норвежскую академию науки и словесности, тоже озвучивала свои мнения в стенах стоявшего на берегу Дворца Наций. Профессор Бонневи директорствовала в Institute for Inheritance Research, отделении Королевского университета Фредерика в Кристиании. Никогда не бывшая замужем, приближавшаяся к пятидесятилетию, ветеран политической жизни как в городском совете Кристиании, так и в национальном парламенте, она незадолго до этого согласилась занять пост президента норвежского отделения Международной федерации женщин – выпускниц университетов.

Женевские обсуждения окончились для Мари членством в двух подкомитетах, один из которых занимался выделением стипендий и грантов исследователям, а другой – созданием аннотированной (и постоянно обновляемой) библиографии научных статей из изданий всего мира. Если перед этим форумом у Мари и возникали сомнения в том, чего комитет может достичь и какой вклад она способна в это внести, то теперь у нее появилось чувство цели.

На своем официальном посту в Париже она взаимодействовала со студентами гораздо плотнее, чем раньше, во Флигеле. Эти участившиеся контакты в значительной мере имели причиной архитектуру Института радия, которая консолидировала разрозненные анклавы прежней лаборатории Кюри. И хотя недавно Мари переложила бо2льшую часть своих обязанностей по надзору за студентами на Андре Дебьерна, на его помощь как наставника она больше не полагалась. Пережитое во время войны оказало на него глубокое негативное воздействие. Тот человек, которого