Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Глава двадцать вторая

Фредерик (радон)

После разрыва «интрижки с Ланжевеном» 1911 года Мари и Поль лишь укрепили узы дружбы, общих интересов и идеалов, которые изначально связывали их. Они часто виделись, то в неофициальной обстановке через общих знакомых, то в официальной – на мероприятиях Совета Сольвея, Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству и на разнообразных парижских научных заседаниях. В ноябре 1924 года, когда Поль рекомендовал одного из своих бывших студентов на должность в лаборатории Мари, она сразу же согласилась увидеться с этим молодым человеком, хоть у него и не было никакого опыта работы с радиоактивностью.

Фредерик Жолио изучал физику под руководством Ланжевена в учебном заведении, где когда-то работал Пьер, Муниципальной школе промышленной физики и химии, затем недолгое время работал инженером на сталелитейном заводе в Люксембурге. Теперь двадцатичетырехлетний, почти завершивший срок военной службы, на свое первое волнующее собеседование с мадам директором он явился в форме. Поскольку она задала лишь один вопрос – когда он сможет приступить к работе? – Фредерик ничего не рассказал ей ни о своей детской увлеченности экспериментаторством, ни о том, как шестилетним мальчиком вырезал из популярного журнала фотографию Пьера и Мари Кюри, которая до сих пор висела, вставленная в рамку, в его спальне.

Жолио вернулся в Институт радия в середине декабря, уже в гражданской одежде. Мадам назначила его помогать Рене Кайе, лаборанту, который уже собирался на пенсию. Еще она посоветовала ему получить высшее образование, одновременно приобретая новые лабораторные навыки. И привела в пример в пример свою дочь: Ирен всего на три года старше Фредерика, а уже работает над докторской диссертацией.

Диссертация Ирен касалась полония, первого из двух открытых ее родителями новых элементов. А конкретнее, она взялась изучать его альфа-излучение – положительно заряженные частицы, которые испускал полоний при распаде. Сознавая, что ученые в нескольких странах поставили себе ту же цель, Ирен все же не позволила потенциальной конкуренции отвратить ее от выбранного пути. Она планировала замерять начальную скорость альфа-частиц и расстояние, которое они покрывали – в сантиметрах – при различных условиях. Еще она собиралась отслеживать их способность ионизировать газы на своем пути как функцию пройденного ими расстояния.

В январе 1925 года, всего через месяц после начала работы Фредерика Жолио, в лабораторию Мари Кюри пришли дурные вести о двух ее бывших учениках. Марсель Демеландер и Морис Деменитру, работавшие вместе на небольшой фабрике неподалеку от Парижа, производившей торий и мезоторий для медицинских целей, скоропостижно умерли друг вслед за другом: вначале тридцатипятилетний Демеландер, от быстро развившейся анемии, затем Деменитру, которому был сорок один год, от лейкемии. Мадам Кюри узнала от коллег, что оба были вынуждены работать в тесных, плохо вентилируемых помещениях, и им было отказано в надежных средствах защиты, таких как свинцовые экраны, регулярные анализы крови и частые перерывы с выходом на свежий воздух.

В ответ на эти трагические события французская Академия медицины включила своего самого молодого члена, Мари Кюри, в исследовательскую комиссию, в которую входили также врачи Антуан Беклер и Клаудиус Рего.

Их доклад об условиях работы на промышленном производстве обнаружил широко распространенное и тревожащее пренебрежение мерами безопасности, которые в исследовательских лабораториях старались соблюдать. Эти меры предосторожности, настаивали члены комиссии в своем докладе, должны быть приняты повсеместно – и адаптированы к конкретным ситуациям и техническим методам, применяемым на каждом производстве. Любое предприятие, которое имело дело или даже просто транспортировало «радиоактивные тела», рекомендовали они, должно быть классифицировано как «опасное для здоровья» и поэтому подлежащее регулированию Министерством труда и здравоохранения.

Помимо официального участия в этом расследовании, Мари взяла на себя сбор средств для помощи вдовам Демеландера и Деменитру.

Она полагала, что сформулированных руководящих принципов будет достаточно для обеспечения защиты. В конце концов, никто из Института радия сколько-нибудь серьезно не пострадал. Сама Мари, несомненно, подвергалась воздействию радия дольше, чем любой другой человек на свете, однако вот она – женщина хрупкого телосложения, почти шестидесятилетняя, до сих пор каждый день приходит в лабораторию, по-прежнему активно участвуя в продуктивных исследованиях. Правда, иногда в письмах Броне она задавалась вопросом, не виноват ли в том или ином ее телесном недомогании радий, но лишь ее руки демонстрировали явные признаки ущерба, да и то эти ожоги появились давным-давно. Хотя Мари, вероятно, за свою жизнь вдохнула радиоактивных газов больше положенного, эта доза, очевидно, была недостаточной для того, чтобы ее покалечить, не то что убить.

Эманация радия наконец получила официальное название – «радон», одобренное недавно учрежденным Международным союзом теоретической и прикладной химии. Слово «радон» представляло собой сокращение от предложенного мадам Кюри «радионеона», а заодно удачно гармонировало с названиями других благородных газов – аргона, криптона, неона и ксенона. Многие «радиоактивисты» называли эманацию тория «тороном», а эманацию актиния – «актиноном», хотя оба они считались изотопами радона, элемента под номером 86 в периодической таблице. Гарриет Брукс, которая некогда сомневалась, стоит ли называть «новый газ, производный от радия» элементом, а потом потратила годы на изучение этих трех эманаций в лабораториях в трех разных странах, теперь родила третьего ребенка, Пола Брукса Питчера, и имела в Монреале репутацию выдающейся садовницы.

* * *

Если в юности Мари не ведала о рисках и презирала опасности, тем не менее она дожила до того, чтобы рассказать о них, и теперь делала все, что было в ее силах, чтобы добиться надлежащего обращения с радиоэлементами в исследованиях и на производстве. Среду лаборатории Кюри она считала достаточно безопасной, чтобы та могла служить рабочим местом для ее собственной дочери. Более того, с холодной аналитической точки зрения двое ее детей представляли собой естественный эксперимент по воздействию радиоактивности. Ирен была постоянным сотрудником Института радия вот уже пять лет, в то время как Ева редко приходила в это здание. Из них двоих Ирен могла похвастаться более крепкой конституцией.

Ева только что завершила свое официальное образование в Collège Sévigné – том же образовательном учреждении, в котором училась Ирен после того, как был свернут эксперимент с кооперативной школой, – и брала частные уроки музыки у пианиста Альфреда Корто. Сестры оставались настолько близки, насколько это было возможно, учитывая разницу в их возрасте и вкусах. У них сохранились даже несколько общих друзей детства из тех, что регулярно приезжали в Ларкуэст.

Ева всегда утверждала, что Мари обращалась с дочерями ровно, не выказывая предпочтения ни к одной из них. Единственным недостатком матери, по словам Евы, было потакание прихотям «подростка с художественными наклонностями»: ей было позволено самой выбирать себе учителей музыки и методы занятий, и мать с энтузиазмом поддерживала один ее «взбалмошный»