Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Сибил Лесли некогда описывала как замечательно «мягкого, доброго и обходительного», обладавшего «огромным запасом терпения», теперь частенько цедил замечания студентам брюзгливым тоном, а иногда и открыто рычал на них. Мадам Кюри, теперь намного увереннее державшаяся в разговорах, по мере надобности планировала консультации для студентов, порой вступала в непринужденные беседы в коридорах и по утрам перед работой останавливалась на лестницах, чтобы поболтать то с одним, то с другим по пути в свой кабинет. Часто в такие импровизированные дискуссии втягивались другие сотрудники института и «залетные» исследователи, создавая формат, которому студенты дали меткое название «научные штудии радиоактивности на лестнице».

Если у Мари и оставалась какая-то досада из-за того, что в 1911 году ее отвергла Академия наук, то больше она не сторонилась престижного журнала академии, Comptes rendus. В 1921 году впервые за десять лет она подала в Академию доклад о своем недавнем исследовании, который зачитал ее бывший учитель, Габриэль Липпман. В докладе она признавала трудность отделения радия от его изотопа мезотория, который использовался для создания люминесцентной краски, и предлагала средство проведения точных замеров радиоактивности каждого из этих веществ в любом произвольно взятом коммерческом образце.

После смерти Липпмана в 1921 году Мари обратилась к другим друзьям-академикам, с неменьшей охотой готовым представлять труды членов ее лаборатории. Химик Жорж Урбен, например, зачитал в 1922 году совместный отчет Драголюба Йовановича и Катерины Шамье, описывающий эффективный аппарат с функцией самопомешивания, который они собрали, чтобы не давать растворам радия выпадать в осадок.

Партнерство мадемуазель Шамье из России и югослава М. Йовановича было типичным для интернационального духа, издавна характеризовавшего лабораторию Кюри. В 1922 году в реестре сотрудников также присутствовали Стефания Мэрэчиняну из Румынии и радиохимик Соня Слободкина из Польши. Еще один поляк, Саломон Розенблюм, приехал в 1923 году после учебы у Нильса Бора в Копенгагене. В то же время прибыл Нобуо Ямада из Токийского императорского университета, избранный японским правительством для того, чтобы стать первым «радиоактивистом» в своей стране.

Лаборатория Кюри, в момент ее образования в начале века бывшая прочным супружеским союзом, и в 1920-е годы оставалась семейным предприятием, во главе которого стояла команда из матери и дочери, а идею «кумовства» воплощал племянник мадам, Морис. Хотя Ева Кюри по роду деятельности не была связана с радиоактивностью, ее хорошо знали сотрудники лаборатории, особенно «дядюшка Андре», который не так давно натаскивал ее во время усердной подготовки к экзаменам на звание бакалавра. Другие ученые с удовольствием принимали от нее в дар билеты на сольные фортепианные концерты. Она надеялась вскоре снова сыграть для Игнаца Падеревского.

Ирен и Мари Кюри, 1922 г.

Мари хотела, чтобы Ева училась в медицинской школе и выбрала карьеру специалиста в лечении рака с помощью радиоактивности. Но вместо того, чтобы пытаться повлиять на выбор профессии младшей дочери, она пошла навстречу явному таланту Евы, купив ей рояль. Он стал единственным предметом роскоши в их доме.

«Та квартира на набережной Бетюн, – писала впоследствии Ева, – была очень просторной и не очень удобной», представляя собой «странный образчик семейного жилья». Она занимала весь третий этаж здания, построенного во времена Людовика XIV, и ее комнаты, по крайней мере на вкус Евы, вопияли «о величественных креслах и софах, которые подошли бы к их пропорциям и стилю». На место такой исторической обстановки встал старый гостиный гарнитур, унаследованный от доктора Кюри, и его отдельные части были «сгруппированы как попало в огромном салоне, который был достаточно велик, чтобы вмещать пятьдесят гостей, но в действительности редко видел более четырех». Никакой ковер не скрывал «настоящий каток из вощеного паркета, который стенал и жаловался под ногами». Никакие шторы не перекрывали вида на Сену из высоких окон.

«Единственной комнатой в доме, которая подавала какие-то признаки жизни», на взгляд Евы, был кабинет ее матери. «Портрет Пьера Кюри, застекленные стеллажи с научными книгами и пара предметов старой мебели создавали там атмосферу благородства».

* * *

Теперь, в свои пятьдесят пять, Мари носила очки, и ей приходилось делать цветные отметки на шкалах своих измерительных приборов, чтобы читать их показания без затруднений. Ее тезисы к лекциям были написаны большими буквами. Когда студенты показывали ей фотографии спектральных линий, она лишь делала вид, что изучает снимки, а на самом деле извлекала информацию, задавая подробные вопросы. Ее знакомые замечали эту уловку, хоть и не подавали виду. «Вероятно, эта беда как-то связана с радием, – предполагала Мари в письме к сестре Броне, – но утверждать с уверенностью нельзя».

В середине июля 1923 года Мари попросила Еву уехать из Ларкуэста и побыть с ней пару дней в городе, пока ей будут оперировать катаракты на обоих глазах. «Скажи нашим друзьям, что я не смогла закончить ту редактуру, над которой мы вместе работали, и что мне требуется твоя помощь, чтобы завершить ее поскорее». Никому в тесном бретонском кружке не стоило знать истинную причину внезапного возвращения Евы в Париж. В постскриптуме Мари еще раз подчеркнула свое стремление к секретности: «Рассказывай им как можно меньше, chérie».

После операций Ирен взяла на себя обязанности помощницы матери на время ее пребывания в санатории в Кавалере. «Я начинаю привыкать ходить без очков и добилась некоторого прогресса, – писала Мари Еве в конце сентября. – Побывала на двух прогулках: одной дневной экскурсии и одной на целый день по непростым горным тропам. Они прошли хорошо, и я могу достаточно быстро передвигаться без несчастных случайностей». Самым неприятным последствием было постоянное двоение в глазах, которое не позволяло ей узнавать приближавшихся знакомых.

«Каждый день я немного упражняюсь в чтении и письме», – добавляла она, и эти упражнения оказались труднее, чем ходьба.

В конце декабря 1923 года Мари снова появилась на людях – на праздновании двадцать пятой годовщины открытия радия, организованном Фондом Кюри. По такому случаю вместе приехали из Варшавы Броня, Юзеф и Хелена. Вокруг них в огромном амфитеатре Сорбонны сидели делегаты из французских и иностранных университетов, научных обществ, студенческих ассоциаций и правительственных учреждений. В развлекательной программе вечера было постановочное чтение первой работы супругов Кюри об этом открытии, которую Анри Беккерель представил Академии наук 26 декабря 1898 года, а теперь вновь декламировал Андре Дебьерн. Доклад «О новом и весьма радиоактивном веществе, содержащемся в смоляной обманке» за минувшие годы ничуть не утратил своей четкости и ясности.

За чтением последовала живая демонстрация экспериментов с радием, исполненная Ирен Кюри и Фернаном Хольвеком. Затем президент Французской Республики, Александр Миллеран, вручил мадам Кюри дар «национального возмещения» – ежегодную пенсию в 40 000 франков, одобренную единодушным голосованием в парламенте, – «как слабого, но искреннего доказательства всеобщего чувства энтузиазма, уважения и благодарности, которые повсюду следуют за ней».