Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

Грамм радия мадам Кюри, в последнее время считавшийся французским правительством «национальным активом огромной ценности», был истинным кладезем жизненно важного лечебного средства. Как только он вернулся в ее личную собственность, она официально передала свой радий Институту. В отчете, подчеркивавшем важность радия и потребность в дополнительных его запасах, она призвала к расширению института и превращению его в национальный центр, дополненный фабрикой промышленного масштаба. Она вновь повторила тот же аргумент в другом отчете, написанном в соавторстве с доктором Рего. В идеале их фабрика, с ангарами для хранения минералов и химикатов для извлечения радиоэлементов, с применением постоянно модернизирующихся методов для добычи наибольшего возможного количества материала при минимальных возможных затратах, должна была располагаться вне городской черты. Мари казалось прописной истиной то, что для изучения радиоэлементов «нам необходимо их производить». Тем временем она поддерживала очень тесную связь с фабрикой, принадлежавшей Эмилю Арме де Лилю, куда постепенно возвращались ее бывшие сотрудники, ныне с почетом уволенные в запас из вооруженных сил.

Конец войны не означал, что отпала потребность во все большем числе операторов радиологического оборудования в гражданских и ветеранских госпиталях и больницах. Мари продолжала готовить новых техников для аппаратов Х-лучей, в частности один из наборов на ее курс состоял целиком из американских солдат. Помимо нее самой, ее дочери Ирен, Сюзанны Вейль и Марты Кляйн, чисто женский преподавательский состав курсов теперь включал еще двадцатилетнюю Мадлен Монен. Необычайно одаренный химик, мадемуазель Монен пришла в Институт в 1917 году, сразу же после того, как экстерном завершила трехлетнюю программу обучения в университете. Будучи получателем стипендии Кюри-Карнеги в 3 400 франков на 1918–1919 учебный год, она теперь овладевала тонкостями дозиметрии для Службы эманации.

Похоже было, что эманация радия, вещество, приносившее облегчение столь многим, заслуживало более личного – менее производного – имени. Уильяму Рэмзи нравилось название «нитон», образованное от латинского слова, означающего «сияющий», поскольку эманация светилась в темноте, а также поскольку оно было созвучно названиям, которые он дал другим благородным газам. Мадам Кюри предложила вариант «радионеон», подчеркивавший радиоактивность эманации. Однако с любым официальным решением надо было подождать, пока не реорганизуются профессиональные научные общества, распущенные на время войны.

По условиям Версальского договора, подписанного 28 июня 1919 года, Польша вернула себе территорию, которую долгое время контролировали Австрия и Германия. Маршал Юзеф Пилсудский, который возглавлял войска, известные под названием «польских легионов», взял власть в Варшаве в день наступления перемирия и объявил Польшу суверенным государством. Теперь Пилсудский сдвигал границы своей страны и на восток, успешно нанося поражения ослабленной Красной армии. «Я дожила, – осознала Мари, – хотя и сама того не ожидала, до исправления более чем столетней несправедливости, которая была сотворена с Польшей, мой родной страной, которая держала ее в рабстве, поделив ее территории и народ между ее врагами».

«Действительно, наша страна дорого заплатила за это счастье, – признавала Мари в письме к брату Юзефу, – и ей придется платить снова. Но разве можно сравнить тучи, омрачающие нынешнее положение, с горечью и разочарованием, которые раздавили бы нас, если бы после войны Польша так и осталась в цепях, разорванная на куски?»

* * *

Как и карта Европы, периодическая таблица вышла из потрясений войны измененной новым мировым порядком. Исследователи применяли рентгеновские методы, чтобы точно определить, сколько положительно заряженных частиц существует в ядрах отдельных атомов. Четкая связь существовала между этим количеством, которое Эрнест Резерфорд окрестил «атомным числом», и атомным весом, поскольку эти элементы оставались там, куда поместил их Менделеев. Но атомные числа представляли собой свойство более фундаментальное, чем атомный вес, и составляли правильную последовательность с шагом в одну единицу от самого легкого элемента, водорода (с числом 1), до самого тяжелого, урана (с числом 92). Все изотопы конкретного элемента имели одно и то же атомное число.

Это новое обоснование позволило четко определить положение полудюжины пробелов, остававшихся в периодической таблице. Эти шесть разрывов в последовательном числовом порядке – шесть лакун, которые предстояло заполнить будущими открытиями, – возникли на позициях под номерами 43, 61, 72, 75, 85 и 87.

Элемент 91, протактиний, лишь недавно, в 1917 году, был открыт благодаря работе физика Лизы Мейтнер и химика Отто Гана в Институте кайзера Вильгельма в Берлине. В момент этого открытия Ган служил офицером немецкой армии.

К 1919 году «радиоактивисты», разведенные в разные стороны недавним военным конфликтом, жаждали восстановить мирные связи. Некоторые заговаривали о том, что пора вновь назначить дату Международного конгресса по радию, изначально запланированного на осень 1915 года в Вене, где мадам Кюри должна была выступить со вступительной речью.

«Прежний состав сотрудников Института радия ныне рассеялся кто куда», – мрачно сообщал Стефан Мейер из послевоенной Вены. Учитывая тяжелые условия мирного договора, нехватку продовольствия и бешеную инфляцию из-за обесценивания австрийской валюты, опасался Майер, «мы не сможем продолжать научную работу, если вообще сможем продолжать жить». Он отослал двух своих маленьких детей к родителям жены в Ишль, поскольку в Вене «младенцы старше года больше не получают молока, у нас нет угля и тем более дерева, чтобы обеспечить им обогрев помещения».

Отто Ган и Лиза Мейтнер

Мари вложила бо2льшую часть денег от своей Нобелевской премии в военные бонды и займы. Она пыталась пожертвовать и свои Нобелевские медали, отозвавшись на просьбу правительства о сдаче золота, но Банк Франции отказался их принять. Эти золотые медали так и остались в ее собственности, а вот деньги пропали. Отныне она содержала себя и своих детей на сорбонское жалованье, составлявшее 12 000 франков в год. Мари была не богаче и не беднее остальных французских ученых. Единственная роскошь, которая была ей нужна, – это возможность проводить летний отпуск на свежем воздухе. Пока позволяло здоровье, она могла обеспечивать своих детей.

Ева в начале 1919 года слегла с двусторонним воспалением легких, и для выздоровления ей потребовалось длительное пребывание в больнице. Ирен получила медаль за службу в военное время. Она сумела завершить курс обучения в Сорбонне, стала лиценциатом естественных наук и теперь реализовала свое право по рождению, строя свою судьбу в Институте радия рядом с матерью и «дядюшкой Андре» в качестве préparatrice déléguée [26] в Павильоне Кюри.

Несколько лабораторных «дочерей» Мари также получили послевоенные отличия. Лидский университет пожаловал почетное звание доктора наук ее выпускнице Мэй Сибил Лесли за работу на фабриках боеприпасов в Ливерпуле и Уэльсе. Когда эта работа завершилась, университет нанял Сибил на должность демонстратора в отделение химии и вскоре повысил ее до должности помощника лектора. Ирен Гетц, которая приехала в лабораторию Кюри из Будапешта в 1911 году,