Скрежет в костях Заблудья - Arden

Глава 15 Мертвый кордон

Спуск с насыпи дался тяжелее, чем подъём.

Ноги скользили по осыпающемуся щебню. Алена дважды чуть не упала, хватаясь за колючие кусты терновника, чтобы не съехать вниз кубарем.

Когда подошвы ботинок коснулись мягкой, пружинящей почвы Глубокого Леса, она почувствовала разницу.

Мгновенно.

Там, на «деревенской» стороне, воздух был затхлым, пыльным, пахнущим тлением.

Здесь воздух был… густым.

Он был холодным, влажным и насыщенным запахами так сильно, что кружилась голова. Пахло хвоей, грибами, мокрой корой и чем-то сладковатым, похожим на запах перезрелых ягод или… старой крови.

Тишина здесь тоже была другой.

Она не была пустой. Лес дышал.

Скрипели стволы огромных елей, раскачивающихся где-то в вышине (хотя ветра внизу не было). Шуршала трава. Где-то далеко ухала невидимая птица: «У-ух… У-ух…»

Алена оглянулась на насыпь.

Узкоколейка возвышалась за спиной земляным валом, отрезая их от прошлого. От школы, от Тихих, от Михалыча.

— Ушли, — прохрипел Игнат.

Старик тяжело опирался на приклад ружья. Его лицо было серым, покрытым испариной. Стычка на гребне и бег выжали из него последние силы.

— Они сюда не сунутся, — подтвердил Чур, высовывая нос из кармана. — Здесь чужая территория. Здесь Михалыч — никто. Просто кусок мяса в фартуке.

— А мы? — спросила Алена. — Мы кто здесь?

— А мы — десерт, — «обнадежил» Домовой. — С начинкой из Книги.

Алена поправила рюкзак.

Книга за спиной вела себя странно.

В деревне она нагревалась, пульсировала, тянула жилы.

Здесь, в Глубоком Лесу, она… успокоилась.

Стала холодной, тяжелой, но «тихой». Словно хищник, который вернулся в родные джунгли и затаился перед прыжком. Она больше не фонила тревогой. Она слушала. И это пугало Алену больше, чем вибрация.

— Надо идти, — сказал Игнат, глядя на небо, проглядывающее сквозь сплетение ветвей. — Солнце падает. Часа два у нас, не больше. Потом темнота.

— Куда идти? — Алена достала тубус с картой, но Игнат покачал головой.

— Убери. Карта мелиораторов тут не поможет. Тут ручьи русла меняют, как перчатки.

Он огляделся, прищурив слезящиеся глаза.

— Я помню ориентиры. Тридцать лет назад мы с Иваном тут заимку ставили. Зимовье. Для охоты на лося.

— Тридцать лет? — усомнилась Алена. — От неё же ничего не осталось.

— Сруб из лиственницы, — возразил Игнат. — Лиственница в воде каменеет. Если крыша не рухнула — переночуем. А на земле спать нельзя.

— Почему?

— Потому что земля здесь голодная, — буркнул Чур. — Лег — и к утру мохом порос. Соки выпьют. Корни прорастут сквозь ребра. Идемте, туристы. Игнат, веди.

Они двинулись в чащу.

Идти было трудно. Здесь не было тропинок. Подлесок был густым, папоротники доходили до пояса.

Огромные ели стояли так плотно, что между ними приходилось протискиваться боком. Их нижние ветки, сухие и острые, царапали куртку, как когти.

Алена заметила странность.

Деревья здесь были… неправильными.

Они были перекручены. Стволы изгибались спиралями, узлами, петлями. Казалось, они застыли в мучительной судороге.

На коре некоторых берез виднелись наросты, пугающе похожие на человеческие лица. Закрытые глаза, открытые в крике рты.

Парейдолия? Или память Леса?

— Не смотри на них, — буркнул Игнат, заметив её взгляд. — Затянет. Смотри под ноги.

Они шли уже около часа.

Лес становился всё темнее. Сумерки здесь наступали раньше — кроны не пропускали свет.

Игнат начал сдавать.

Он спотыкался на ровном месте. Его дыхание стало свистящим, хриплым. Он всё чаще останавливался, приваливаясь к деревьям, и делал вид, что проверяет направление, хотя Алена видела: он просто пытается не упасть.

— Игнат, — тихо сказала она. — Давайте передохнем.

— Нельзя, — отрезал он. — Сядем — не встанем. Ноги остынут. Зимовье должно быть за тем оврагом.

Он махнул рукой вперед, где чернел провал.

— Ты уверен? — спросил Чур. — Что-то мне этот овраг не нравится. Пахнет… сладко.

— Я этот лес знаю, — огрызнулся старик. — Вон, видишь сосну с раздвоенной верхушкой? Это «Вилка». От неё триста шагов на север — и будет ручей. За ручьем — изба.

Они подошли к краю оврага.

Склон был пологим, поросшим изумрудно-зеленым мхом. Мох был таким ярким, что казалось, он светится изнутри.

Красиво.

Слишком красиво для этого мертвого места.

Игнат шагнул первым.

— Вроде сухо, — сказал он, пробуя мох ногой. Ботинок пружинил, но не проваливался.

— Стой! — вдруг пискнул Чур.

Домовой выскочил из кармана Алены, спрыгнул на землю и вцепился в штанину Игната, дергая его назад.

— Назад, дурак старый! Куда прешь?!

— Чего ты? — Игнат пошатнулся, едва удерживая равновесие.

— Разуй глаза! — шипел Чур. — Это не мох! Это Шептун!

Он схватил с земли сухую ветку и швырнул её на зеленый ковер.

Ветка упала беззвучно.

Секунду ничего не происходило.

А потом зеленый мох дрогнул.

Ворсинки зашевелились, как щупальца актинии. Они обхватили ветку, оплели её.

На глазах у Алены сухая древесина начала… таять. Она темнела, размякала, превращаясь в бурую жижу, которую мох жадно впитывал.

Через минуту от ветки не осталось и следа. Мох снова замер, сытый и ярко-зеленый.

Игнат побледнел. Он отступил от края на два шага.

— Я ж только что… ногой…

— Был бы без ноги, — констатировал Чур. — Или без обоих, если бы упал. Это Шептун. Он кость за пять минут растворяет.

— Раньше его здесь не было, — прошептал Игнат растерянно. — Здесь тропа была. Кабанья.

— Раньше и мы моложе были, — буркнул Чур, забираясь обратно к Алене в карман (на землю он больше не хотел). — Лес меняется, Игнат. Он переваривает сам себя. Твои карты в голове протухли.

Старик выглядел раздавленным. Он был проводником. Это была его единственная функция. Если он не знает дороги — они трупы.

Алена положила руку ему на плечо.

— Игнат, вы знаете направление. «Вилка» вон она, стоит. Значит, зимовье там. Просто пойдем в обход.

— В обход… — эхом отозвался он. — Крюк делать. А солнце…

Он посмотрел на закат. Небо на западе наливалось цветом гематомы — фиолетовым с красными прожилками.

— Успеем, — твердо сказала Алена, хотя сама в это не верила. — Чур, веди. Ты чувствуешь эту дрянь. Где можно пройти?

Чур высунул нос, поводил им из стороны в сторону, как радаром.

— Вон там, где ельник сухой. Там земля мертвая, но твердая. Шептун там не