Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов

за власть в Восточной Германии17. Однако и для немцев объемы и разнообразие «теневого» сектора настольных игр стало сюрпризом. В предисловии к каталогу самодельных настольных игр18 один из исследователей проблематики М. Тиэле рассказывает историю собственного «открытия». Все началось с его семьи: родители долгое время отказывались вспоминать истории, связанные с играми, и лишь после долгих вопросов и с изрядным удивлением по отношению к настоятельному любопытству М. Тиэле рассказали о самодельной «Монополии» и еще одной копии западных игр. За этим последовал долгий период сбора похожего материала: в ход шли объявления на стенах, в газетах и социальных сетях. Масштаб явления, которое сначала казалось едва уловимым индивидуальным воспоминанием, стал ясен через пару лет, когда счет собранных энтузиастами самодельных игр эпохи ГДР уже шел на сотни.

Существовала ли культура подпольных настольных игр в других странах восточного блока и каковы были ее масштабы – до сих пор практически неисследованный вопрос. Кажется, будто исследователи повседневности намеренно обходят эту тему стороной. В многочисленных вышедших в 1980–2000‑х годах монографиях и сборниках статей о повседневности стран социализма о настольных играх либо ни слова, либо спорадические упоминания. Eigensinn («своенравие», индивидуальное или коллективное противостояние доминирующим формам поведения – термин, введенный в историю повседневности А. Людтке), традицию свободомыслия в повседневных практиках, предпочитают изучать на примере работы (и прогулов) на заводах, в автостопном и фанатском движениях, творческом андеграунде, сексуальном раскрепощении или туризме19.

Ил. 1. Безымянная игра. Середина 1980‑х

Причины, во всяком случае для советской действительности, вроде бы понятны: за игры не сажали (и поэтому они не упоминаются в следственных делах эпохи сталинского террора)20, настольные игры не стали значимой темой для самиздата21, не появлялись в нетрадиционной печати 1980‑х22, в крупнейших корпусах интервью, дневниковых текстов и мемуаров мы найдем лишь единичные упоминания настольных игр, да и те в большей степени про игротеки23. Судя по письменным источникам, карты, домино, шашки, шахматы и нарды настолько вытеснили другие настольные игры из обихода, что про них вроде как и не стоило писать. Но все обстояло не совсем так.

В 2016 году хранительница коллекции музея «Мемориала» Светлана Яковлевна Фадеева показала мне удивительное самодельное поле для настольной игры. Это была разновидность древней «Игры в гуся» – типа настольных игр, где игроки должны совершить путешествие, линейно перемещаясь по «счастливым» или «неудачным» полям24. «Счастливые» позволяют сделать дополнительный ход, «неудачные», как правило, тормозят или приносят «смерть» – то есть перемещение в начало игры. Ключевую роль в таких играх имеет оформление: именно оно позволяет понять, почему какие-то поля оказываются более счастливыми, чем другие, и задают основу интерпретации игры. В моем случае на черном фоне, украшенном вырезками из газет, разворачивались события советской истории. Игра начиналась в 1917 году и заканчивалась 2000‑м.

Интересен был выбор «счастливых» и «неудачных» годов. Он явно не соответствовал классической картине советской истории. «Смерть» персонажа (игровое событие, отправлявшее фишку в начало пути) могла наступить в ходе Гражданской войны (1918–1919), голода/Голодомора (1931–1932), начала Великой Отечественной войны (1941). «Аресты» (игровое событие, переход на круги заключения, где фишка проводила несколько ходов) довольно полно представляли историю сталинских репрессий – от «Шахтинского дела» (1929) до «Дела врачей» (1952). Ускорения (дополнительный ход) отмечали положительные годы истории. Среди них – 1943 (перелом в войне?), 1956 (год XX съезда КПСС и разоблачения Хрущевым культа личности Сталина), 1961 (год полета Ю. Гагарина в космос). Помимо «кругов заключения», явно позаимствованных из рулетки в классической «Монополии», своеобразие игре добавлял черный юмор и линии эмиграции. С персонажем все время случались какие-то конфузные истории («зависть», «голод», «запой», «холера», «попал под лошадь», «укус гюрзы», «дурное влияние», «драка», «женитьба», «глубокий маразм», «выпадение волос»), формулировки которых (в силу их своеобразия) то ли были позаимствованы авторами из какого-то литературного произведения, то ли отражают своеобразный юмор сообщества. Отдельный набор событий сопровождал игровых эмигрантов: тех персонажей, которые по каким-то неведомым правилам могли во время Гражданской войны или после окончания Второй мировой войны сместиться на параллельную линию истории. К ним относились: «работа в ЦРУ», «богатое наследство», «безработица», «панель», «наркомания», «ностальгия» и др.

Известно об игре немногое: по всей видимости, поле было создано в середине 1980‑х (с этого времени «плохие» и «хорошие» годы начинают сменяться поочередно и утрачивают всякую логически объяснимую связь с реальной историей) и использовано как подарок кому-то из кружка поэтессы Любови Кабо. О последнем стало известно от архивиста «Мемориала» Алексея Макарова, некогда сопровождавшего передачу игры от своей бабушки Сусанны Печуро музею «Мемориала». Долгие часы кропотливого изучения поля показали еще одну его особенность – кажется, что в реальности в игру так никто никогда и не играл. Об этом свидетельствовали ошибки и нелогичности дизайна поля, отсутствие правил и малейшей редакторской правки. Вполне вероятно, что игра была подарком от «своих» «своим» и по функциям ближе к плакату или открытке, чем к реальной игре*.

Обсуждение безымянной игры из музея «Мемориала» в более широком кругу неожиданно привело к выявлению еще нескольких «подпольных» игр, созданных перед перестройкой. Особенность памяти о таких настолках, которую демонстрируют письменные источники и история их обнаружения в семьях бывшего ГДР, проявила здесь себя в полной мере: лично десятилетиями знавшие друг друга авторы настольных игр никогда не обсуждали эту сторону своей жизни друг с другом. Каждый считал свою игру равно уникальной и недостойной того, чтобы о ней рассказывать широко.

Одна из этих игр – клон «Монополии», локализация в реалиях доперестроечной Москвы, созданная историком Никитой Соколовым и его другом Павлом Шевяковым в 1979 году. По словам Никиты Соколова, прототипом послужила оригинальная «Монополия». Познакомиться с ней авторам удалось благодаря однокласснику, родители которого были из дипломатических кругов и владели запрещенной в СССР (и шире – в странах восточного блока) игрой. Типологически московская «Монополия» чрезвычайно близка ее аналогам в ГДР, когда социалистические реалии накладывали на капиталистическую механику (и современным «локализованным» версиям игры, часто встречающимся в европейских сувенирных лавках).

Ил. 2. Поле самодельной «Монополии» Н. Соколова и П. Шевякова, оригинал 1979 года

В четырех углах поля располагаются Сберегательная касса, Вытрезвитель, изображение нетрезвого человека на лавочке и Спецмедслужба. Между ними – сгруппированные в цветные «улицы» (по три заведения на каждой) предметы торга и извлечения прибыли. Среди них – бары («Яма», «Жигули», «Тайвань», «Ракушка»), клубы и рестораны («Метла», «Валдай»), гостиницы («Интурист», «Националь»), кинотеатры («Арбат», «Прага», «Россия»), пивоваренные заводы («Останкинский», «Жигули»), кооперативные магазины (например, «Олень»). Среди уникальных вложений игровых средств – «предприятия транспорта» – такси BMW и Ford, автобусная станция «Щелковская». Инвестировать в уже приобретенные заведения можно было путем покупки «столиков» и «стоек» (в оригинале сделаны из спичек). Атмосферу дополняют карточки случайных событий: «Эта карточка дает право на кражу 100 из сберкассы. Можете сохранить ее или продать», «Товарищи по работе взяли Вас на поруки. Вы можете выйти из вытрезвителя, сохранить это право или продать его», «Вы перепродали билеты на Таганку. Получите с каждого по 50».

В публикациях о «Монополии» неоднократно отмечалось, что изначальный посыл создателей игры (автора всемирно известной версии Чарльза Дэрроу и ее прототипа «Игры землевладельцев» Элизабет Мэги) был критическим по отношению к капиталистическим реалиям25. Интересно, что при «переезде» в СССР этот пафос был полностью изжит. «Монополия» стала формой воссоздания ландшафта неформальной советской Москвы – города пивных, театров,