Сделано в СССР. Материализация нового мира - Коллектив авторов

возвращением назад»30. Игра подавалась как «пособие по истории РСДПР(б), ВКП(б), КПСС (еще та Б)». Путешествие по сорока полям игры начиналось с выстрела «Авроры» и заканчивалось «победой» коммунизма (молот с герба СССР бьет по солнцу, выбивая тому зубы). Как и работа Б. Беленкина, эта игра изобиловала сарказмом и шутками, которые в нынешней законодательной реальности могли бы считаться уголовным преступлением.

Как представляется, в объяснении истории создания «Пособия по истории…» Льва Новоженова кроется одна из самых важных особенностей известных мне на сегодняшний момент «подпольных» игр. Для большинства их авторов они являлись скорее пародиями на созданные для детей игры-бродилки из журналов «Веселые картинки» и «Мурзилка»*. Не случайно в довольно серьезную на вид игру из музея «Мемориала» добавлены юмористические события, Н. Соколов и П. Шевяков сконцентрировались на неформальном питейном мире Москвы, а Б. Беленкин превращает игру в своеобразный «Киприанов пир» на мотив советской истории. Пародия или смех – одна из ключевых практик советского Eigensinn, или (в другой историографической традиции) «вненаходимости», один из главных способов создания собственного дискурса – не только параллельного, но и зеркального официальному. Параллельность означает его независимость и «особость». Зеркальность – возможность его существования только вместе с основным дискурсом.

«Это отражалось в плакатах того времени, в кино, но и в детской литературе тоже. „Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!“ Я проверял, насколько это долго потом тянулось, насколько длинный был шлейф у этого, когда был перелом. Шлейф тянулся в хрущевские годы, большей частью он затух где-то к концу хрущевского периода. В застойные времена „счастье“ стало гораздо более индивидуалистичным. Там появились оттенки быта, уюта, семьи, а коллективное счастье подзакончилось к этому моменту» – так описывал результаты своих семиотических исследований филолог Кирилл Маслинский из «Пушкинского Дома»31. В исследовательской литературе часто говорят об эпохе 1960–1980‑х годов как времени, когда обществу удается «доместицировать» социалистические диктатуры через практики повседневного саботажа и приспособления догм*. Социалистический мир в 1930‑х и 1940‑х годах субъективно воспринимался в значительно большей степени безындивидуальным, чем в 1960–1980‑х, когда советское общество достигло очень высокого уровня сложности, сочетавшего многочисленные слабопересекающиеся способы мышления и существования.

Советский «Золотой век» стал возможным во многом за счет того, что в обществе возникли и распространились практики, которые во времена запрета игр сочли бы «антисоциалистическими». Туризм, неформальная культура (музыкальная, «клубная», спортивная), эскапистские движения (автостоп, столбизм, мистицизм), правозащитные и либеральные кружки. Эти течения вкупе с влиянием «извне» в виде передач «Радио Свобода» и проникающих с туристами, моряками и элитой предметами западной материальной культуры создают контекст для появления и развития очагов независимой игровой культуры.

Вышеприведенные примеры показывают, что, в отличие от ГДР, в Советской России, судя по всему, так и не возникло критической массы ценителей настольных игр. Потому и ценность подпольной настольной игры для внешней аудитории заключалась не в игровой механике (ее мало кто мог оценить), а в оформлении и содержательном высказывании. Для такого высказывания подходили игровые механики, которые были и так распространены в СССР («Игра в гуся») или были заимствованы из‑за рубежа. Высказывание при этом вовсе не обязательно должно было быть оппозиционным. Важным критерием качества и успеха игры было скорее то, могла ли значительная группа людей воспринимать это высказывание как «свое» или близкое по духу. В этом контексте очень значимой оказалась ироничная или пародийная составляющая. Как отметил Б. Беленкин в предисловии к новому изданию своей игры, «Жрать нечего – в космосе Белка и Стрелка… Помог голодным – выслан за границу. Предал родного отца – тебя ставят в пример другим мальчикам и девочкам. Взорвал Храм, но вместо сказочного Дворца Советов соорудил… большущую ванну. И т. д. и т. п. Примеров не счесть. Свято лишь Добро. И смех над ним грешен. Но там, где нравственные критерии смещены или поставлены с ног на голову – там всегда страшно. Смех же избавляет от страха».

Масштабы и объемы культуры самодельных настольных игр пока сложно определить. Непонятное стремление забыть о таких играх (которое, как выяснилось, носит интернациональный характер) сочетается с недолговечностью материалов, из которых они были сделаны. На выходе мы получаем единичные упоминания в письменных документах и интервью и крайне редко сохранившиеся оригиналы игр. Вместе с тем воспоминания о «Монополии» в Пензе или создании игры «Мировое господство» на даче «разбрасывают» эти немногочисленные свидетельства, намекая на широкую распространенность самодельных настольных игр. Однако сейчас мы можем лишь гадать об этом.

Сколько еще игр 1970–1980‑х годов, выполненных то на обоях, то на ватмане, хранятся на антресолях квартир или чердаках дач? Подтвердят ли они догадку о роли иронии и значении этих игр в осмыслении действительности или разобьют ее в пух и прах?

Раздел 5. Материальность наследия

Глава 12

Советское коллекционирование в 1960–1980‑х годах

(по материалам интервью с пермскими филателистами)

Андрей Иванов

О феномене советского коллекционирования написано большое количество работ, главным образом носящих обзорный и концептуальный характер. Так, специалист по российской истории Джонатан Грант находит в нем государственный конструкт, имеющий своей целью распространение социалистических идей на общество, и механизмы идеологического контроля со стороны Советского государства1. Однако такой взгляд представляется односторонним, поскольку в инициированных государством процессах он упускает второе звено цепи – людей, для которых, как утверждает кандидат исторических наук Пермского государственного национального исследовательского университета О. В. Игнатьева, коллекционирование являлось формой индивидуального выбора и досуга2. Доктор филологических наук К. Богданов в статье «К истории филателии в СССР. Обзор тем и исследовательских контекстов» акцентировал внимание на социально-психологическом и культурно-антропологическом интересе индивида к маркам в советском обществе. Он приходит к выводу, что филателия в СССР становится формой допустимой свободы на границе интересов индивида и государства3. В последние годы опубликовано несколько работ А. В. Якуба и Н. В. Якуб, посвященных различным аспектам филателии в СССР4.

Советское коллекционирование сформировалось под патронажем государства в 1920‑х годах. В этот период делается акцент на идеологическом, педагогическом и экономическом потенциале филателии. Под эгидой новообразованного Всероссийского общества филателистов во многих городах открываются региональные отделения. Все члены организации имели право вести международный обмен. В рамках Коминтерна был учрежден филателистический интернационал, пропагандировавший всемирную революцию через марки5. Впоследствии к филателии добавилась бонистика, филокартия и т. д. Таким образом, было обозначено поле легального коллекционирования в СССР.

Уже в 1930‑х годах наряду со сменой политического курса был ликвидирован Филинтерн, запрещен заграничный обмен, а главные идеологи советского коллекционирования – Ф. Г. Чучин и М. Я. Сюзюмов – репрессированы.

Данных о состоянии массового коллекционирования в СССР в 1930–1950‑х годах немного, но доподлинно известно, что Всероссийское общество филателистов было ликвидировано в конце 1930‑х годов6 вследствие точечных репрессий руководителей ВОФ и закрытия журнала. Тем не менее мы не знаем о репрессиях, направленных на простых граждан, увлекавшихся коллекционированием чего-либо. Более того, существуют свидетельства о сохранении практик коллекционирования на фронте, в органах комсомола и специализированных детских клубах7, но свидетельств о целенаправленной государственной политике в этом направлении найти не удалось.

Из серии интервью с представителями Пермского общества филателистов мы узнаем, что с 1950‑х годов практика коллекционирования переходит в массы и становится скорее собирательством доступных и не подлежащих материальной оценке предметов коллекционирования: спичечные коробки, фантики, пивные крышки. Каждый из наших респондентов рассказывает о начале увлечения собирательством посредством агента – родителя, брата, соседа, который что-либо коллекционировал и сумел увлечь ребенка. Вот что говорит наш собеседник по поводу начала своего увлечения:

Я, когда ребенком был, мы жили в коммуналке, и по соседству жил хирург, он показал мне свою коллекцию марок,