По старым русским городам - Юрий Яковлевич Халаминский

что изволили ко мне приказывать, чтобы мне быть в Москве, и я быть готов; только гей, гей дело есть». И работа спорилась, подгоняемая веселым и требовательным «Гей, гей!» молодого царя. И наконец «суда удались все зело хороши».

«А озеро все вскрылось сего 20-го числа (20 апреля 1689 года. — Ю. X.) и суда все кроме большого корабля в отделке, только за канатами станет и о том милости прошу, — писал Петр Наталье Кирилловне, — чтобы те канаты по семисот сажен из Пушкарского приказу не мешкав присланы были».

Уж не эти ли канаты, о которых молодой Петр просил матушку, лежат шершавой грудой в углу музея, храня на себе затвердевшие смоляные сгустки? Они вплетены в деревянные блоки, скрипевшие некогда на мачтах фрегатов и яхт, а возле стоят грубые и простодушные украшения кораблей, вырезанные сильной матросской рукой. Стрелецкий бунт, интриги Софьи и Милославских надолго отвлекли Петра. Но, укрепив свою власть, заточив мятежную Софью в Новодевичий монастырь, Петр снова вернулся на Плещеево озеро, превращая юношескую потеху в важнейшее государственное дело. К приезду Петра на горе Гремячей был выстроен дворец, где жил и буйно веселился Петр-плотник, назначенный «Господарским указом» князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского к строительству большого фрегата. К лету 1692 года флот был отстроен и спущен на воду. Весь август шли на озере корабельные маневры и празднества. Петр сам палил из пушек, а с берегов флоту отвечали приведенные из Москвы Гордоном пешие полки, палившие из пушек же и «разного мелкого ружья». Мечтание исполнилось — прозрачные воды озера бороздил окутанный пороховым дымом свой флот. «Но потом и то показалось мало, …того ради уже положил свое намерение прямо видеть море…» — записал Петр в морском регламенте. Выйдя на морские просторы, Петр не забыл свой переславльский флот, принесший ему столько надежд и радостей. Поэтому спустя тридцать лет, найдя свои корабли одряхлевшими и в забросе, царь собственноручно, своим неровным и стремительным почерком написал указ переславльским воеводам: «Надлежит вам беречь остатки кораблей, яхт и галеры, а буде опустите, то взыскано будет на вас и на потомках ваших…» Бережное отношение Петра к старине не случайно, оно укреплялось драгоценным убеждением: «Хорошо вновь строить, а и старое, которое хорошо, не надо бросать…» Вычеканить бы эти слова на бронзе да повесить на каждом памятнике. От петровского флота, окончательно погибшего во время пожара, чудом сохранился лишь бот «Фортуна», стоящий теперь на горе Гремячей в Переславльском морском музее. Бот невелик — всего одиннадцать шагов от кормы до носа, но он свидетель зари военно-морской славы России. Если Никитский монастырь фланкирует Переславль-Залесский с севера, то белоснежный Горицкий охраняет его южную сторону. Расцвет Горицкого монастыря падает на поздний, восемнадцатый век, когда в Переславле была учреждена епархия. Ансамбль монастыря, его стены и нарядные башни, пятиглавия Успенского собора и Всехсвятской трапезной церкви, придвинутые к северному гребню приозерных высот, составляют сказочную картину.

Трудно решить, что лучше: северная или южная окраина Переславля, и потому помирить их может лишь общая панорама, открывающаяся с середины озера и охватывающая весь восточный край с городом, волшебно поднимающимся из прозрачных, напоенных холодными ключами озерных глубин. Но главную жемчужину Горицкого монастыря рассмотришь, лишь подойдя к нему вплотную. Это Святые и Проезжие ворота, занимающие юго-восточную часть ограды. Обращенные к московской дороге ворота особенно нарядны. Когда смотришь на них издали, каменный узор сливается в причудливое кружево, поражающее изысканной грацией линий и сочностью форм, когда же подойдешь ближе, не менее восхищают простота и остроумие приемов, которыми каменщики добивались неповторимого впечатления. Святые ворота с калиткой, палаткой привратника и проезжие ворота занимают весь угол монастырской стены. Ворот по традиции двое: «едиными вхожаху царие, князие и чин духовный, а вторыми народ общий и мертвых к погребению ношаху». Восемнадцатый век завершил развитие Переславля, он был разжалован из крепостей, и в 1759 году снесли его порядком обветшавшие боевые укрепления. Началась монотонная, замирающая жизнь небольшого провинциального городка. Окончательный удар Переславлю был нанесен в шестидесятых годах прошлого века, когда новая железная дорога миновала город. Железнодорожная станция Берендеево была построена в двадцати километрах от Переславля, недалеко от Берендеева болота — вымершего озера, теперь заросшего мшистой трясиной, кустарником и ольхой. Здесь, на Волчьих горах при болоте, по преданию, в то время, когда на Александровой горе над Плещеевым озером пылали языческие жертвенные огни, стоял городок сказочного царя Берендея. Сколько величественного, прекрасного и поэтичного в нашей истории, былях и сказаниях народа!

Углич

Пароход, быстро идущий вниз по течению, заставляет двигаться громадное угловатое здание Угличской плотины и электростанции. Его бетонные стены, белесые от солнца летом и темнеющие под осенними дождями, медленно отодвигаясь вправо, постепенно, как скользящий за кулисы занавес, открывают древний Углич — городок, придвинувшийся к берегу Волги в ее среднем крутом изгибе. Вот на высоком берегу ниже города замелькали первые купола, вот они щедро рассыпались у самого берега, и, наконец, когда пароход совсем обогнул плотину, открывается Воскресенский монастырь, стоявший некогда у переправы через Волгу. Сделав широкую дугу и толкнувшись в дебаркадер, пароход почти носом упирается в острый мыс, на котором багряным силуэтом поднимается церковь Дмитрия «на крови», а за ней виднеются строения древнего угличского кремля.

Перейдя по дощатому мостику через ручей Каменный, сразу же попадаю на территорию кремля, с которым связано так много невыясненного, темного и романтического. История Углича сравнительно небогата, город никогда не играл особенной, самостоятельной роли. Не раз он бывал предметом споров, часто горел, его громили татары и свои же русские князья, но в этом нет ничего особенно примечательного, это судьба многих старых русских городов. Когда одряхлел Киев и на северо-востоке начала крепнуть и подниматься «Страна Залесская», тогда же впервые мелькнуло в летописи под 1149 (1148) годом имя Углича, называемого «Угличьим полем». Много остроумия и находчивости проявили историки и исследователи, старательно доискиваясь происхождения имени города, но вопрос и по сие время остается спорным. Углич, стоявший на берегу Волги, был пограничной крепостью ростовского княжества до тех самых пор, пока великий князь в 1218 году не посадил в нем на самостоятельное княжение одного из своих сыновей. Но самостоятельность Углича была короткой: всего через двадцать лет город жестоко разгромили татары. Спустя сто лет Углич попадает в орбиту Москвы, с которой и связан с тех пор безраздельно.

Кремль Углича невелик. Он стоит на островке, отделенном от остального города рекой Шелковкой и