Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

воспроизводить интонации человеческого голоса, чтобы он полностью соответствовал их чувствам, и при этом совершенно не понимают смысла слов, которые используют. Пожалуйста, Део, привези мне одного. Здесь их нет, а он мне просто необходим. По дороге ты мог бы держать его в ванной. Попугай Джулии говорит: «О, моя дорогая» и «О-о-о-о, Джулия!», а еще поёт: «Да, сэр, это моя крошка». Део, пожалуйста!

После этой недели есть еще неделя на уборку, а потом приедет твоя мать, и ты станешь немного ближе.

Red Book продержал «Психов»[132] три недели, но отказался. Обер сказал, что они просят больше моих вещей. Я обескуражена. Когда ты вернешься домой, я стану счастлива и свободна, и, возможно, смогу снова начать, да только не верю, что могу стать хорошим писателем. Без тебя так тоскливо. Я люблю тебя все больше и больше, и поскольку не думала, что это возможно, состояние это подавляет и пугает. Когда что-то прибывает и прибывает, и прибывает, как это все закончится? Будет ли это отождествлением с конечным или абстрактным, которое оборачивается само на себя, или спокойным диминуэндо с уменьшением живучести плоти? И не пугает ли тебя настолько зависимый Ребенок? И то, что, возможно, тебе придется всегда освобождать место в своем сердце для старого чувства, словно разъезжать с переросшей детской коляской среди семейных пожитков?

Дражайший, я так тебя люблю —

Зельда

109. Скотту

[Декабрь 1931]

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший, Любовь моя:

Я бы не хотела забирать эти деньги из банка. Какой в этом смысл, если экономическая система все равно обвалится? Никто здесь не встревожен, в газетах ничего не пишут, и у меня нет предчувствия катастрофы.

Здесь довольно холодно, тускло и жутко, как в один из тех дней в первой главе «Истории мира» Уэллса, и воздух словно в дымоходе. Горят все леса в Джорджии, и воздух наполнен едким дымом. На прогулке чувствуешь себя мореплавателем, блуждающим по смутным неизведанным морям, или римлянами, добравшимися до Англии. Я купила четыре премилых деревца для кладбища. Они как зеленые пушистые медвежата – а еще пустила по стене лозу жасмина. Мне нравится кукольная мебель Скотти. Она посадила себе садик имен, связанных со св. Валентином – турецкую гвоздику, иберийку, – и очень счастлива. Сегодня мы ездили к маме на воображаемых лошадях, и у моей была самая изысканная походка, как будто тянешь резинку и щелкаешь ею, а еще такая, будто щелкаешь каблуками, наслаждаясь своим хорошим настроением.

Мой рассказ закончен. Боюсь, это очередная неудача. Я потеряла веру в свою способность писать. Серьезно. Но я закончу твою рождественскую историю, поскольку все время буду о тебе думать. Еще одна суббота, и, надеюсь, твоя мама будет здесь. Мадемуазель по субботам ходит танцевать, и я не могу решить, кому больше нужна пушка, ей или мне – так что я отдала ей пули, а себе оставила пистолет. Не пугайся. Я бы никогда им не воспользовалась. Его слишком профессиональный вид отталкивает меня чуть ли не сверхъестественно. Он подержанный, с высокоразвитой индивидуальностью.

Мы очень любим тебя, дорогой. Медленно моросит, и капель, словно весной.

Пупсик, я люблю тебя —

Зельда

110. Скотту

[Декабрь 1931]

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дражайший:

Мне нечего рассказать о столь однообразной жизни: Зима качает колыбель усталой ногой, весна устало перешагнет землю, усталое лето будет дремать на глинистых дорогах, и осень снова будет усталой. Начнется тихой ночью, когда мы думаем о грабителях, а днем заняты тем, чтобы не быть обманутыми, и живем жизнью проституток, как и все люди, живущие чувствами и для чувств.

У Скотти на двери висит табличка: «Voici la chambre mystérieuse» [«Здесь таинственная комната» – фр.], на окнах четыре красных венка, а в комнате множество рождественских свертков. Она хочет электрический поезд, который мне кажется одной из тех ужасно продуманных замен игрушек, созданных людьми того типа, что пишут подзаголовки. Я имею в виду что-то вроде Таунсенда Мартина. Купить мне его? – Написав это, я сочла ту записку настолько милой, что, сам понимаешь, я куплю. Разве не печальная записочка?[133]

Део – я буду рада, когда ты вернешься домой. Столь многое без тебя кажется тоскливым. Мама пришла сегодня такая старая и уставшая, потому что Мадемуазель отправилась на представление, и она решила, что мне будет одиноко. Люди с трудом выпускают из рук священный огонь, чуть только овладеют его уничтожающим светом. Им будто бы нравятся маленькие волдыри, наполненные их собственной химией, и они с удовольствием жгут свою израненную кожу.

Дорогой —

Здесь такая нехватка нейтральных развлечений, что совершенно безнадежно отказаться от работы, а мои последние вещи (две с твоего отъезда) слишком водянисты и бездуховны, чтобы стоить усилий. С какой-то губительной беспросветностью струится совершенно бесполезный хлам.

Но ты бредешь по улицам в какую-то холодную Валгаллу, и деревья выстраиваются по сторонам, словно последние опоры горящего здания, а мир богат красками. А я люблю сдержанность в убранстве – Рождество для бедных, – если не считать того, что это просто отсутствие воображения и занудная серьезность ни о чем, оставшаяся от тех дней, когда семейный носок был единственной безопасной банковской схемой, а бабушка сама варила мыло, чтобы сэкономить пять центов.

Как бы то ни было, несмотря на экономику, на Советы и на тот факт, что мир по всем фронтам отступает перед своими собственными войсками, разбитый своим собственным огнем и порабощенный отсутствием противника – я люблю тебя —

Я люблю тебя, несмотря на все эти ужасающие последствия нашей проницательности —

Я люблю тебя Зельда

111. Скотту

[Декабрь 1931]

Подписанная рукопись, 2 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Монтгомери, Алабама]

Дорогой:

Огонь горит с довольством, будто множество дам шуршат своими шелковыми юбками, а Шопен рассудительно перебирает во рту невидимые деликатесы. У меня ангина, астма, грипп и несварение желудка, и я готовлю Маме на Рождество свою фотографию, похожую на флорентийскую торговку рыбой. Дождь все не прекращается, и земля тяжела, как губка. Глинистые берега размыты до глубоких складок тяжелой ткани, а деревья безвольные и разбухшие. Я рада, что твоя мама все-таки приезжает. Всё веселей для нее, чем Рождество в одиночестве. Пожалуйста, телеграфируй: поселить ли ее внизу? Дом свеж, как кондитерская. Занавески постираны и накрахмалены до бумажного хруста, ковры вычищены и блестят, благодаря случайным выделениям животных. У нас здесь просто зоопарк с тех пор, как ты уехал, и только Мама удержала меня от покупки обезьяны в цирке.

Я люблю вылезать на жестяную крышу, размахивать моим незаряженным пистолетом и кричать: «Кто здесь?» – как будто застала врасплох банду. Но втайне я всегда убегающая преступница. Моя инстинктивная бравада не работает на стороне закона и порядка, как и многие другие интересные стороны моей личности: ну, для меня интересные, разумеется.

Минор пытается научить Скотти танцевать брейк-даун. Это ужасно трудно, поскольку ты должен