Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

словно пришельцы из другого мира. Я уверена, что моя семья втайне считает тебя сумасшедшим: они читали подобные истории о лишенных свободы женах. Твоя мать, разумеется, думает, что мы оба работаем на русские спецслужбы и на завтрак предпочитаем бомбы июньской клубнике – Люби, мой дорогой. Пожалуйста, люби меня. Я так тебя люблю; если б ты знал, как, то любил бы меня тоже.

118. Скотту

[Февраль/март 1932]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «КЛИНИКА ДЖОНА ХОПКИНСА» наверху в центре

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дражайший:

Здесь была самая ослепительная выставка модернизма – «Обнаженная» Матисса, заставляющая тебя высунуть язык от ощущения непрозрачной голубой средиземноморской жары, заключенной в комнате с закрытыми ставнями – умышленно варварский переоцененный «Африканский принц» Ван Донгена – необъятный Пикассо, преисполненный усилием безумной отстраненности своей рассчитанной и интеллектуальной мощи. Чем больше я вижу его работ, тем более убеждаюсь, что только Гертруда Стайн обладает теми, которые стоит иметь, и что его работа – это идея, а не живопись. Несколько прекрасных вещей Марке, которые едва избежали чистой иллюстративности, два великолепных Вламинка, духовно насыщенные и полные призрачного волшебства. Сэр Уильям Орпен продемонстрировал свою модную несостоятельность, а еще были два компромисса между лирикой критического разума Форена и несколькими шутками более эзотерических французских остряков. Мне тебя очень не хватало. Мы всегда так веселимся, подкалывая друг друга эстетической помпезностью и притворяясь, будто все воспринимаем совершенно всерьез. Иногда я чуть ли не верю, что в основе нашего влечения друг к другу лежит интеллектуальная подозрительность, столь же глубокая, как пристрастие Трабла к выступлениям на ковре в гостиной или очарованность кошки китайскими лилиями – В любом случае, я очень по тебе скучаю.

Я написала несколько хороших текстов, но дело идет медленно, так как у меня всего 2 часа в день, чтобы составить план работы, упорядочить придуманное и изложить на бумаге. Остальное время – сплошное удовольствие: гимнастический зал и т. п., и экскурсии по верхам Балтимора. Это чудесное место, что-то вроде преуспевающего, изысканного юриста средних лет с множеством артистических замашек. Нам стоит когда-нибудь здесь пожить.

Четыре часа ночью – Ну, есть девушка, которая визжит: «Убийство первой степени!» – когда не визжит: «Ой! Улю-лю! Улю-лю! Омела». Полагаю, с этим ничего не поделать – Лучше так, чем назойливые заверения Майл Б. и ночные визиты экземы.

Я читаю «Современных французских художников» Яна Гордона. Он говорит об ощущении растущих вещей в работах Ван Гога. Эти ползущие цветы и ядовитые мстительные бутоны – галлюцинации безумца – без какой-нибудь организации или ритма, но со способностью жалить и душить, как у некоторых представителей подводной флоры. Мне они нравились в «Пранжене». Они меня убеждали. Он относится к тому же патологическому виду, что Жанна д’Арк: дикому и беспамятному.

Дорогой – Мне кажется, я проведу остаток своего существования, разрываясь между желанием подчинить себе жизнь и ощущением, что она, по сути, презренный враг. Если бы не было тебя + Скотти, то меланхолия примерно такое же счастливое состояние, как любое другое, я полагаю. Здесь есть женщина, которая неуверенно бродит по коридорам, словно призрак в плохом детективе. Невозможно испытывать жалость к сумасшедшим, поскольку их реальность не совпадает с нашими обычными представлениями о трагедии и пр. А между тем, женщину пришел навестить ее брат. Я подумала, как же это ужасно и трогательно – этот костяной гроб наполненный ничем из того, что когда-то любил этот человек, и он говорил, как хочет, чтобы она снова оказалась дома. Мне стало так его жаль. Полагаю, он обращался к своему прошлому[141] —

О, други! Кто несчастье в жизни пережил,

Нрав смерти знает по себе: пришла беда, —

Во всем угрозу видит боязливый ум[142].

Как бы то ни было, нет ничего более отвратительного, нежели быть запертым – Когда человек более не является хозяином своей судьбы, блюстителем своих глупых чаяний и детских прихотей, он вовсе ничто – будучи в первую очередь лишь действующей силой в высшей степени экспериментальных подмостков органической свободной воли —

Я люблю тебя —

Мой дорогой – моя

Любовь —

119. Скотту

[Начало марта 1932]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дорогой, милый Д. О. —

Твое прелестное письмо заставило ощутить себя очень виноватой. Я часто говорила тебе, что я та маленькая рыбка, что плавает под акулой и, как мне кажется, бестактно питается ее отбросами. Как бы то ни было, уж такая я есть. Жизнь проносится надо мною бескрайней черной тенью, и я с удовольствием глотаю все, что она роняет, усвоив в очень суровой школе, что нельзя одновременно быть паразитом и наслаждаться самопоеданием, не перемещаясь в миры, слишком фантастические даже для моего беспорядочного воображения. Итак: легко заставить себя полюбить, когда живешь любовью. Пупсик – я обожаю тебя и перед тобой преклоняюсь, и мне так жаль, что ты, пусть временно, но несчастен из-за тех отклонений во мне, которые я не могу удовлетворительно объяснить и которые сбивают меня с толку и погружают в вечное одиночество, если не считать тебя. В тебе заключается абсолютно все в этом мире, о чем я способна думать как о имеющем жизненно важное значение для моих отношений с эволюцией вида.

«Уродцы»[143] повергли меня в ужас. Господи! Насколько произвольны точки зрения на здравомыслие, нормальность, красоту, даже на необходимость выживания. Никому еще не удалось пережить то, что он досконально понял – или понять то, что он пережил, пока он не достиг отрешенности, делающей его неспособным повторить этот опыт. А мы все ищем освобождения от целомудрия в сексе и стимуляции секса в церкви, так что иногда я думаю, что сошла бы с ума, если бы не была безумной.

Дорогой, дорогой. Золя великолепен. Если бы он когда-нибудь попал в руки властей, мы бы, к великому сожалению, лишились его вклада в неврастеническую симптоматику. У меня так давно не было новых симптомов, что уже наскучили все старые выкрутасы моего расстроенного организма

Я люблю тебя и хочу, чтобы мы, покрытые чешуйками высохшей морской воды, спали вместе в жаркий день. Как было бы вольно и прекрасно. Любимый мой! Я стала такой зловонной, от меня здесь постоянно пахнет этим резиновым хламом – Просто ужас, правда. Уж не знаю, до каких глубин может пасть подневольная человеческая душа, но после определенной точки всё, к счастью, растворяется в юморе. Я хочу запустить воздушного змея, грызть зеленые яблоки, мучиться животом по известной мне причине и ощущать ил между пальцами ног в заросшем камышом ручейке, и щекотать мочку твоего уха кончиком языка.

Если Трабл все еще кусается, дай ему от меня хорошего пинка под зад.

Дорогой, я так люблю тебя.

Зельда

P. S. Не понимаю, как доктор Сквайрс умудряется оставаться веточкой старой английской сирени в этом бурлящем котле ведьм. Известно ли тебе, что фурии обернулись почтенными старушками, которые ходили по деревням, творя добро и откладывая яйца в