Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

согласны, что врач – это не твоя роль, и в моем нынешнем состоянии ты должен заботиться обо мне и переносить множество неприятностей[135], которые вовсе не являются частью моего отношения к тебе, но результатом моего здоровья, вот и все —

Я люблю тебя, родной мой – и мне так плохо, когда я разрушаю время, которое мы проводим вместе. Так что, пожалуйста, постарайся понять – насколько я жажду твоей любви – и прости меня снова.

Зельда

116. Скотту

[Февраль 1932]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху, в центре

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дорогой:

Спасибо за шахматы. Мне стало очень тоскливо, когда ты увидел сзади наши результаты. Впрочем, мы оба такие триумфальные победители и такие бесславные неудачники, что впору отказаться от эмоциональных подъемов наших турниров. Я вернусь гроссмейстером, когда проработаю все атаки в книге.

Дорогой:

Не думаешь ли ты, что понимание – это скрытая возможность к осуществлению, или же нам придется допустить, что мы неверно понимаем возможный смысл картин или музыки? Я подразумеваю, что мне кажется, будто могла бы исполнить множество анатомических рисунков в здешнем музее, и я гадаю, не является ли это ощущение посланием непонятных и неведомых сил поступить мне в художественную школу. Здесь есть два рисунка Родена, изображающих чувства обезьяны, родившей первого человека. А еще прекрасный Эль Греко, преисполненный тайны невесомой массы – хотя я никогда не разделяла твоего восторга по отношению к нему – если не считать необъятности всех примитивистов, преподносящих свои души в упаковке почти вербального чувства.

Я снова ходила на «Болеро» – святотатство! Ида Рубинштейн![136] Эта музыка предназначалась не для танца, а для исполнения на барабанах, сделанных из натянутых испанских кишок. Грозное эхо андоррских бездн и мазохистские трансы вуду стирают в порошок духовные мембраны.

Дорогой:

За полнедели я, похоже, не набрала материала для письма. Вероятно, я затворила уши для музыки сфер и совершенно лишилась вдохновения. Спасите! Расскажи мне самое интересное, что произошло со времен Коперника, расскажи мне о моем последнем припадке и припадках моих товарищей, расскажи мне секрет и слова популярной песни, и, прежде всего, расскажи, как ты любишь меня —

Дорогой:

Скажи мне, что ты любишь меня

Дорогой:

Ты был так добр и заботлив, помогая Маме с переездом. Чаша компенсационных весов качнулась в твою пользу. Знаю, что Розалинда не оставит это без внимания.

Я почти постоянно чувствую себя, как те люди на картинках с потопом в Библии, и представляю себя со струящимися волосами и заостренными скулами. Потом я смотрю в зеркало и очень огорчаюсь, увидев там не более как собственный лик вместо некоего дьявольского олицетворения множества рефлексий, противостоящих моим плагиатом горестям человеческим.

Ты и Скотти, вероятно, идеальные люди. Подает ли вам Джулия по воскресеньям бисквиты и фаршированные помидоры? И играют ли по вечерам животные в дочки-матери?

Балтиморские пристани словно сошли с картин Уистлера – Дни мягкие и ласковые. Публика на концерте оказалась самым что ни на есть представительным сборищем американских лиц – по-настоящему красивых. Я возгордилась, что и сама той же породы. Так мало от нее осталось.

Если ты приедешь сюда, я подожду, чтобы вместе посетить Тюдор-холл[137]. Если нет, я хочу организовать поездку – прежде чем покину Мэриленд.

Это спартанский мир; однако я полагаю, нет роскоши подобной самопотаканию увечных и убогих.

Дорогой:

Дорогой,

Дорогой.

117. Скотту

[Февраль/март 1932]

Рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дорогой:

Заходи в мою комнату. Тогда мне будет приятнее вернуться. Я всегда старалась, чтобы ты первым пользовался вещами и раньше меня ложился в чужие постели, потому что любое место, где ты побывал, это хорошее место, и все, чего ты касался, становится желанным. Возможно, у тебя получится убрать этот леденцовый налет с моих стен – хотела бы я, чтобы у нас был свой дом, дорогой. Я нашла здесь материал со звездами, который так усердно искала для «Эллерсли»[138]. Я чувствую себя очень созидательно. Когда ты приедешь, мы должны посетить Тюдор-холл. Было бы удобно забрать нашу мебель из Уилмингтона.

Если Трабл[139] кусается, просто ткни его туда носом, дай кусок сахара и прочитай ему книгу Эсфирь. Он вскоре утихнет – хотя он, наверное, чистокровный, но помни, что порода-то пролетарская. Перед моим отъездом он действительно стал очень послушным. Почему бы тебе не попросить Розалинду заняться его дрессировкой? Мадемуазель опробует на бедном животном свою ясельную военную тактику, и я не стану винить его, если он перекусит ее пополам. Как бы то ни было, на вкус она, наверное, не хуже опоссума. Или позволь это сделать дяде Бобу. Он обращается с псом, как будто тот – отпрыск древней династии, а Трабл ходит за ним с видом снисходительного превосходства. В любом случае, не жертвуй псом, потому что я люблю его всем сердцем. Он без ума от Скотти и, возможно, притащит нам множество грабителей, будучи той породы, перед которой они трепещут.

Я люблю Балтимор. Магазины весьма изысканны, развлечения безграничны, и если бы ты был здесь, мы могли бы развлекаться, ни о чем не заботясь. Я читала о такой штуке, которая называется «лотарингское стекло», которое старые мастера использовали, чтобы приглушить свет. Подчас я бы не отказалась применить эту штуку в жизни и существовать в мире без китайских белил – требуется так много времени, чтобы все эти яркие точки, рассредоточенные по холсту, попали в поле зрения. Кстати, именно эта штука объясняет темные углы в работах Фламандской школы.

Как твоя работа? Бедный Д. О. Что ты делаешь вместо того, чтобы зайти и посмотреть, что делаю я? Когда тебя не было, я считала себя владелицей всех твоих свершений, что придавало мне огромную важность в собственных глазах и делало более значимыми детали. Тогда я тоже много плакала, и реакции как до, так и после, не оставляли меня равнодушной. И, Пупсик, я всегда тебя любила и люблю сейчас, и не могу не думать о том, что мы будем счастливы, если только Господь миропомажет меня неким небесным благословением, менее сомнительным, чем до сих пор – Мой дорогой, мой дорогой. Как бы я хотела потрогать твою пушистую шею и смотреть, как ты надеваешь свою лучшую рубашку и притворяешься самым знаменитым в мире автором. Когда твои вещи пахнут тобой, это такой теплый и дружелюбный запах, словно чистый открытый огонь в крестьянском домике в горах.

Деньги пришли, за что я тебе благодарна. У меня появилась навязчивая идея насчет денег. Я не чувствую себя вправе что-либо покупать. Так прискорбно видеть респектабельных мужчин средних лет с независимым выражением конторских физиономий, продающих конфеты и яблоки[140].

Я рада, что вы со Скотти проводите время друг с другом. Она чувствует себя очень одинокой, когда мы с тобой вместе. Будучи так близки, мы должны экзоплазматически перемещаться сквозь виденья множества людей,