Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

печи. Глубоко вздохнув, я несколько секунд честно взвешивал, сколько правды выдержит слепая девочка после суток на камне. И самое удивительное, что выходило сильно больше, чем положено нормальному человеку. Похоже, не зря она стала моей ученицей: по факту она всегда выдерживала столько, сколько нужно. Это в ней и пугало. Ведь именно она первой подошла ко мне со своей детской непосредственностью.

Врать Зрящей, которая смотрит на мою гвардию почти в упор и считает головы, — занятие для слабоумных идиотов. Оставалось выбирать между правдой и молчанием, а молчание она читала не хуже слов. И эта девочка мне нужна. Когда мне придётся лезть в аристократию, именно она станет моей правой рукой и командиром над всеми шептунами и шпионами. Из Дэмиона выйдет отличный глава гвардии, но всё это будет лишь если мы выиграем, а я сделаю всё в моих силах, чтобы мы победили.

— Потому что они там стоят, подруга, — сказал я негромко.

Она замерла. Даже дыхание задержала. С моим опытом почувствовать такое у пациента через пальцы, которые перестали дрожать, легче простого. И сейчас они просто сжались на моём рукаве.

— Когда живое умирает быстро и страшно, не всё уходит сразу, — продолжил я, глядя в чёрный зев горла, где для всех остальных не было ничего, кроме гари. — Что-то задерживается. На день, на два, некоторые на дольше. Стоит там, где умерло, пока изнанка не заберёт своё. Обычные глаза этого не видят. Будем честны, они вообще мало что видят, если разобраться. Твой дар видел это всегда, просто раньше глаза кричали громче. Теперь они не видят, и он смотрит в полную силу, чтобы ты увидела истину.

— Это плохо?

— Это редко. Смертельно редко, Алиса. — Я усмехнулся, и она наверняка поймала усмешку. — Зрение у неё теперь было такое, что впору завидовать.

— Их там много, Алекс. Очень много. И они стоят смирно. Ровно, как… — она поискала сравнение в своей темноте, — как посуда на полке. Мёртвые так не стоят.

— Мёртвые именно так и стоят, Морок. Метаться — привилегия живых: у мёртвого не осталось ничего, ради чего мечутся. — Полуправда легла гладко, потому что была правдой на девять десятых; о десятой, о том, чья воля расставила посуду по полке, я говорить не собирался. — Плохо будет, если об этом узнает кто-то, кроме нас двоих. То, что ты видишь, из разряда вещей, за которые к тебе могут прийти люди из Серого Совета и начнут задавать вопросы. Они будут искать не тебя, но спрашивать начнут с тебя. Поэтому: никому. Ни Эйре, ни Кроссу. Увидела что-то подобное — говоришь только мне, тихо, как сейчас. Для всех остальных ты девочка, которая хорошо слышит. Договорились?

Она думала долго. Секунд пять, что по её меркам — вечность.

— А ты не боишься? — спросила она наконец. — Того, что там стоит?

— Мёртвое не трогает того, кто понимает смерть. А я, Морок, понимаю её получше многих, как-никак заглядывал к ней в гости. — Я поднялся с бруствера и напоследок добавил то, ради чего весь разговор и затевался: — Мне нужно твоё Зрение до заката. Ясное и не забитое страхами. Всё, что стоит в том ущелье, — лишь моя забота, но всё остальное на тебе. Один я не вытяну, и поэтому прошу тебя о помощи. Ты когда-то сказала, что ты балласт в группе, но для меня ты ключ к нашей победе.

— Ты жуткий человек, Алекс Доу. — Она сказала это почти с нежностью и, улыбнувшись, спросила: — Ты ведь ещё Алекс?

— Всё тот же, что сказал, что хочет с тобой дружить. Я спрошу за каждый твой шрам, подруга, и разобьюсь в лепёшку, но верну тебе зрение. Клянусь Небом.

— Интересная клятва, Мертвец. Никогда такую не слышала.

«Твою мать! Кому-то надо быть аккуратнее».

— Вот ты сейчас видишь Свет? — Она покачала головой. — А Небо есть над нашей головой всегда, не важно, день сейчас или ночь.

— Опасно похоже на ересь, Алекс. Пожалуйста, никому, кроме меня, не говори о таких вещах. Договорились, друг? — Её перебинтованные глаза смотрели мне прямо в глаза, и я чувствовал её взгляд. Я улыбнулся и, кивнув, произнёс:

— Договорились, подруга.

Вот и поговорили. Я отошёл к штабелю, налил себе воды из канистры и выпил залпом, чувствуя, как холод проваливается до желудка. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как сытый зверь после охоты, и от этой полноты слегка звенело в висках. Клянусь Небом, есть свой кайф в переполненности ядра. Местный разлом странно резонировал со мной, такое ощущение, что его кто-то хорошенько подчинил и сделал из него полигон для отработок, но в этом мире я даже не слышал о таких Художниках чар, которые способны на это. Возможно, именно поэтому мне было достаточно делать энергоёмкие техники каждый час, прокачивая свои каналы, и при этом не ощущать, что я скоро сдохну от переполнения ядра. В общем, в любом случае это было крайне странное ощущение.

План на остаток дня был прост и крайне неприятен. Первое: до заката часа четыре, и стая, потерявшая на моём костре половину своей армии, либо уползёт зализываться, либо соберёт всё, что осталось, в один кулак и ударит именно в нас, отправив на остальных лишь видимость. Жизнь — циничная сука, так что я ставил на кулак. Умный кукловод явно не для того сутки прощупывал оборону, чтобы уйти, не разыграв своей главной карты. Второе: козырь у меня есть, но он всего лишь один, и второго не будет. Жилы слезы выгорели и народятся не раньше чем через пару месяцев, да и канистры с составом пусты. Третье: команда.

С командой было хуже всего.

Я не спеша пошёл по точке, по-хозяйски осматривая ситуацию, как ходил когда-то по лазарету после большого боя. И наша точка отчиталась мне честнее любого рапорта.

Эйра сидела у стены, вытянув ноги, и пила воду мелкими глотками, как пьют те, кого мутит от истощения. Кружку она держала двумя руками. Не от холода, а от серьёзного перенапряжения — похоже, руки не слушались по одной.

— Сколько? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

— На одну стену. — Она не стала делать вид, что не поняла моего вопроса. — Хорошую — на одну. Или на две дрянных и десяток лезвий. Остаток уйдёт на клинок, и