Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

Чёрный цвет стал не светлее.

Глубже.

Будто под камнем открылась вода без дна.

Лист дрогнул.

Серебряная подпись Маркерана потянулась вниз тонкой нитью.

Алый оттиск Печати — следом.

Я вдруг почувствовала, как что-то в груди отзывается на это движение.

Не болью.

Тяжестью.

Словно документ, наконец, перестал быть чужим.

Преамбулу тебе под язык, Эленора. Очень своевременное открытие.

Маркеран отпустил лист.

Он не упал.

Исчез.

Не красиво.

Без вспышки.

Просто был — и стал записью где-то там, куда мы не могли добежать ногами.

Писарь выдохнул.

Печать устало плюхнулась на край плиты.

— Ушло.

— Принято? — спросила я.

Маркеран смотрел на линии связки.

— Доставлено.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Открыла.

Комната была на месте.

Я тоже.

Пока.

— Сколько ждать?

Маркеран посмотрел на часы-свечу.

— Полчаса.

— А до активации?

— Двадцать одна минута.

Математика, как всегда, пришла без приглашения и испортила разговор.

— То есть ответ может прийти позже, чем я перестану быть адресатом переписки.

— Да.

Печать подняла герб.

— Не перестанете.

— Спасибо за уверенность.

— Это угроза реестру, не утешение.

Маркеран уже собирал оставшиеся листы.

Ровно.

Быстро.

Слишком быстро для человека, у которого план закончился.

— Если запись не отменят за полчаса, — произнёс он, не поднимая взгляда, — нам нужен план Б. У меня есть один и он мне не нравится.

Глава 33. Подтверждение отмены, передышка

План Б Маркерана мне не нравился заранее.

Это было несправедливо к плану Б — я его ещё не видела.

Но если лорд-арбитр рода Эйт, человек, который мог произнести «угроза немедленного исполнения» так, будто заказывал хлеб, говорил «мне не нравится», значит, нормальному человеку следовало отойти от этого плана на безопасное расстояние.

Жаль, безопасное расстояние закончилось примерно сутки назад.

Маркеран не объяснил.

Он достал из ящика тонкую папку без надписи, положил её на край стола и прижал ладонью.

Не открыл.

Просто оставил там, как нож, который пока ещё лежит в ножнах, но уже испортил всем ужин.

Я смотрела на чёрную связку.

Линии на камне были неподвижны.

Ходатайство ушло.

Ответа не было.

До активации оставалось двадцать минут.

Потом девятнадцать.

Потом восемнадцать.

Время, оказывается, отлично умеет быть мелочным.

Оно отнемало не всё сразу, а по минуте. Аккуратно, мелочно, каждая минута уже шла как отдельный исполнительный лист.

Писарь стоял у двери.

Печать-юристочка сидела на моей манжете и ёрзала. Не разговаривала. Это нервировало больше, чем её реплики.

Когда существо с зубцами, характером и трёхсотсемидесятилетним стажем возмущения молчит, хочется проверить, не умер ли мир и не забыли ли нас уведомить.

— Сколько? — спросила я.

— Семнадцать минут, — ответил Маркеран.

— Я просила не правду, а утешение.

— Утешение не остановит запись.

— Зато поможет не укусить стол.

Печать оживилась.

— Я могу.

— Спасибо, родная, стол не виноват.

— Столы всегда соучастники. На них кладут плохие бумаги.

Спорить было трудно.

Этот стол за сутки видел столько сомнительных документов, что в моей прошлой жизни его бы уже вызвали свидетелем, а потом попросили подписку о неразглашении.

Маркеран перевёл взгляд с чёрной связки на папку без надписи. Пальцы на её краю не дрогнули.

Люди часто выдают тревогу движением. Маркеран выдавал тревогу отсутствием движения. Становился настолько ровным, что хотелось приложить к нему печать «проверить и проверить жив ли».

— План Б, — сказала я.

— Если ответа не будет за пять минут до активации.

— Что он делает?

— Приостанавливает исполнение силой арбитражного ордера.

— Звучит полезно.

— Это вмешательство в государственный реестр без подтверждения палаты.

— Звучит уже менее полезно.

— И если палата потом докажет, что запись была подлинной, я лишусь полномочий.

Я посмотрела на него. Он всё ещё смотрел на связку.

Параграф тебя задери.

— Но запись не подлинная.

— Это должен установить реестр.

— Реестр сейчас пытается меня убить.

— Поэтому план Б существует.

Вот так просто.

Вот так страшно.

Процедура была его бронёй. И сейчас он сам держал инструмент, которым собирался её вскрыть.

Не ради красивого жеста.

Не ради меня как женщины, невесты или чьей-то будущей романтической проблемы.

Ради факта: подделка не должна исполняться только потому, что стоит в правильном журнале.

Правда в такие минуты звучит скучно. Почти канцелярски. Зато в неё можно вцепиться обеими руками.

На тринадцатой минуте до активации чёрная связка дрогнула.

Все посмотрели на камень.

Даже писарь, который до этого, кажется, старался не дышать.

По линиям прошёл серый отблеск. Потом второй. Потом над плитой проступил прямоугольник ответа.

Маркеран не потянулся к нему сразу.

— Свидетель, время.

Писарь едва не выронил шапку.

— Двенадцать минут до заявленной активации.

— Зафиксируйте.

— Да, господин арбитр.

Маркеран взял отражённый лист.

Пальцы прошли сквозь сероватый воздух и сомкнулись уже на настоящем пергаменте. Он появился в его руке сухо, без пафоса, как всё самое важное в этом проклятом доме.

Я не встала — не смогла.

Колени внезапно решили, что их должностные обязанности закончились на предыдущей главе моей жизни.

Маркеран прочитал первую строку. Потом вторую. Печать вцепилась зубцами в край моей манжеты.

— Говорите уже, лорд непрошибаемый.

Он поднял глаза.

— Запись помечена как заведомо подложная. Исполнение заморожено на двадцать четыре часа.

Никто не произнёс «ура».

Это было бы глупо.

Не потому что мы не выиграли. Потому что мы не выиграли. Мы просто перестали проигрывать прямо сейчас.

Разница большая. Особенно если «прямо сейчас» собиралось вынуть из вас магию и оставить остальное тело разбираться с последствиями.

Я вдохнула, Воздух оказался неожиданно тяжёлым. Его пришлось почти проталкивать внутрь.

— Это не отмена? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Маркеран положил пергамент на стол.

— Нет. Пауза.

— Двадцать четыре часа.

— Да.

— Заморожено исполнение записи, — сказал Маркеран. — Не действие брачного пункта. Семьдесят два часа никто не отменял.

— Потом?

— Очная сверка. Палата, оригинал контракта, подписи, свидетели. Если за двадцать четыре часа мы не дадим им больше оснований, запись могут вернуть к исполнению.

— Прелестно.

Печать фыркнула.

— Я им верну.

— Ты им уже оставила зубы на странице.

— Мало.

С этим я была внутренне согласна.

Но впервые за много часов согласие не требовало немедленно куда-то бежать, писать, кусать или ловить чужую руку на подделке.

Я села по-настоящему. До этого я, видимо, только временно располагалась на стуле, не признавая его юрисдикцию.

Теперь стул победил, спина коснулась спинки и плечи опустились.

И тело вдруг выдало счёт: все пропущенные вдохи, все часы без сна, все документы, которые я держала между собой и страхом, как щит из бумаги.

Бумажный щит, кстати, плохая защита от меча, но прекрасная от юридического идиотизма. Если бумага