Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

— Понял.

Я смотрела со стороны не на лицо Маркерана — оно оставалось тем же: ровным, без злобы, без суеты, — а на темп. Вот как он работал, когда переставал сдерживать себя страхом сделать лишнее. Узко, точно, без одного слова сверху. Каждая фраза ложилась не в воздух, а в действие: группа, маршрут, свидетель, ворота, застава, руки на виду, документы не трогать.

В моей прошлой жизни такие люди раздражали на совещаниях. Потому что рядом с ними быстро становилось понятно, кто пришёл обсуждать, а кто пришёл решать.

Печать тихо сообщила с манжеты:

— Триста семьдесят лет жду такого арбитра. Если не помрёт раньше срока — будет толк.

Маркеран даже не повернулся полностью.

— Помолчи, юристочка. Работаю.

Печать замерла, и я тоже. Старший смены сделал вид, что в его служебные обязанности не входит замечать исторические события в отношениях лорда-арбитра и живого сургуча. Очень умный мужчина.

Печать после паузы цокнула так тихо, что это почти можно было принять за согласие.

— Хам, — шепнула она.

— Работает, — шепнула я в ответ.

— Вижу.

Маркеран тем временем закончил распоряжения.

Стражники ушли быстро, но не побежали. Это было важнее: паника бегает, работа движется.

Коридор на минуту наполнился глухими шагами, металлическим звоном, короткими приказами уже не Маркерана, а старшего смены. Потом всё разошлось по направлениям, как чернила по правильным строкам.

Ордер ушёл в работу. Эстер Кор, где бы он сейчас ни находился, уже перестал быть именем в наших бумагах и стал целью.

Я прислонилась плечом к косяку. Не очень аристократично, зато честно.

— К рассвету? — спросила я.

— Раньше, если он в храме.

— А если нет?

— Тогда к рассвету мы узнаем, кто помог ему уйти.

— У вас все варианты неприятные?

— В этой папке — да.

— Я скучаю по папкам, где варианты просто дорогие.

— Такие тоже есть.

— Не показывайте.

Маркеран посмотрел на меня внимательнее. Не как на соавтора документа, а как на человека, который стоял на ногах за счёт упрямства, корсета и, возможно, чистой процессуальной злости.

— Идите спать.

— Что?

— Идите спать, леди Лидская.

— Сейчас арестовывают Эстера.

— Именно поэтому вы не нужны в коридоре.

— Я вписала имя.

— Вы сделали свою часть.

Фраза была непривычная и опасная. Юристу нельзя говорить «вы сделали свою часть»: юрист сразу начинает искать, какую часть он забыл, кто теперь всё испортит и почему именно на нём потом окажется вина за чужую глупость.

Внутренний реестр тревог уже открыл новую карточку и поставил ей срочность без моего согласия.

— Я не усну.

— Ляжете.

— Это не одно и то же.

— Достаточно.

Печать на манжете поёрзала.

— Я прослежу, чтобы не сбежала обратно к бумагам.

— Предательница.

— Рабочая манера.

Маркеран уже стоял на пороге.

В коридоре за ним двигалась ночная стража, а где-то дальше дом Эйт перестраивался из архива в механизм ареста.

— Я разбужу вас, когда привезут, — сказал он. — Если не разбужу — значит, что-то пошло не так. Тогда не спите.

Он ушёл, а я легла, заранее ненавидя любой стук в дверь.

Глава 36. Рассвет, Эстер, третья подпись

Стук в дверь всё-таки случился: вежливый, короткий и настолько служебный, что сразу стало ясно — в коридоре не завтрак и не внезапная отмена всех смертельных пунктов мелким шрифтом.

Я открыла глаза. Комната была серой, как бумага между черновиком и чистовиком: вроде ещё можно переписать, но все следы уже видны.

Печать-юристочка на манжете у стула тихо щёлкнула зубцами.

— Кусать стук?

— Сначала установим личность стука.

— Бюрократично.

— Учусь у лучших.

За дверью прозвучал голос Маркерана:

— Леди Лидская.

Я села быстрее, чем было разумно.

Мир на секунду качнулся и напомнил, что основная магическая угроза, подложная реестровая запись и человеческая физиология состояли в очень плохих договорных отношениях.

— Привезли, — сказал Маркеран одним словом: без торжества, без облегчения, без «всё закончилось».

Правильно. Ничего не закончилось.

Заморозка удержала поддельную запись Дриана. Не пункт двадцать один-четыре. Не исходные семьдесят два часа. Не мою очень сомнительную карьеру живого носителя спорной стороны.

До полудня оставалось слишком мало времени, чтобы утешаться.

— Иду, — сказала я.

Голос получился хриплым. Печать переползла на манжету сама, без просьбы. Алый сургуч был чуть тусклее обычного, золотой ободок — тёплый. Она не шутнула.

Когда я открыла дверь, Маркеран стоял в коридоре.

В серой рабочей мантии. Каменная ткань лежала на плечах ровно, но край у запястья был закреплён поспешно. У него под глазами впервые за всё время появилась усталость, которую он не успел оформить в должность.

— Жив? — спросила я.

— Да.

— Сопротивлялся?

— Нет.

— Это плохо.

— Да.

Прекрасно поговорили: люблю утренние совещания, где все пункты повестки состоят из подтверждения неприятного.

Мы пошли по коридору.

Аббатство просыпалось по-эйтовски: не зевком, а распоряжением. Где-то открывали ставни, где-то приглушённо переговаривалась стража, где-то писарь бежал с папкой так бережно, будто нёс не бумаги, а собственного первенца в очень хрупком правовом статусе.

— Где взяли? — спросила я.

— В храмовом архиве.

— Не в покоях? Не у Дриана?

— Нет.

— Он был один?

— С двумя младшими писарями. Оба отпущены под расписку и наблюдение.

— Документы?

— Опечатаны. Не трогали без храмового писаря, как вы велели.

— Как вы велели, — поправила я.

— Как вы вписали.

Вот за это хотелось возразить не потому, что неправда, а потому, что правда слишком рано утром — форма жестокого обращения с юристом.

Мы вошли в большой зал слушаний не через главные двери, а боковым ходом.

Зал на рассвете выглядел иначе. Вчера он был полон людей, шёпота, статуса, чужих глаз и Дриана, который умел стоять так, будто вся комната была приложением к его аргументу. Сейчас зал был почти пуст.

Стол арбитра. Два писца у стены. Четверо стражников. Один храмовый писарь в сером, бледный, с зажатой под мышкой книгой входящих.

И Эстер Кор.

Он сидел не как пленник. Просто за боковым столом, руки ладонями вниз, на запястьях — тонкие серебряные ограничители. Не кандалы. Процессуальное украшение для человека, которому хотят объяснить: вы всё ещё лицо, но уже с оговорками.

Эстер был средним: среднего возраста, со светло-русыми волосами, светло-серыми глазами и лицом, которое память заранее отказывалась сохранять. Очень опасная внешность. Яркий злодей хотя бы оставляет след.

Печать на манжете напряглась: не щёлкнула, просто стала тяжелее.

— Это он? — спросила она тихо.

Эстер Кор перевёл взгляд на мою манжету и не удивился. Человек, который впервые видит говорящую родовую Печать, обычно хотя бы моргает. Писарь у стены, например, моргнул сразу за троих.

— Доброе утро, леди Лидская, — произнёс он.

Голос был мягкий,