Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! - Тая Подлунная

Через час будет видно.

Если мы ещё живы.

У Печати-юристочки был редкий дар: она умела превращать юридическую перспективу в семейное пожелание.

Я посмотрела на часы-свечу.

До активации оставалось чуть меньше часа.

То есть достаточно, чтобы написать ходатайство, подать его через магическую скрижаль, обойти государственную палату, выдержать возможное возражение, дождаться ответа и желательно не умереть.

В обычной практике я бы попросила перенести заседание.

В этой — заседание, кажется, собиралось перенести меня.

— Чистый лист, — сказал Маркеран.

Я уже тянулась за пером.

Руки работали раньше головы. Очень полезное свойство, когда голова хочет сесть в угол, накрыться папкой и отказаться от представительства по личным обстоятельствам.

Писарь у двери стоял неподвижно.

Бедный человек перестал мечтать быть мебелью и, кажется, решил стать частью стены. Стена хотя бы не подписывает свидетельские объяснения.

— Вам плохо? — спросила я у него.

— Нет, леди.

— Врёте.

— Да, леди.

— Отлично. Значит, сможете диктовать время и входящие номера.

Он побледнел ещё на полтона.

— Я?

— Вы свидетель, — напомнил Маркеран. — Свидетели иногда работают.

Печать довольно щёлкнула.

— А иногда кусаются.

— Это уже смежная специальность, — пробормотала я.

Маркеран положил передо мной чистый лист с серебряной рамкой.

— Встречное ходатайство об отмене записи реестра как заведомо подложной.

— Основание?

— Отметка Печати рода Эйт на оригинале в палате. Несовпадение подписи леди Лидской. Магический след стального пера нотариуса Дриана Эйт-Мэрруса.

— Этого хватит?

Маркеран посмотрел на страницу.

— Для честной палаты — да.

— А для нашей?

— Нет.

Ну вот.

Краткость — двоюродная тётя паники.

— Тогда зачем пишем?

— Потому что честная часть системы должна получить запись раньше нечестной части.

Иногда Маркеран говорил как человек, который всю жизнь воевал не с людьми, а с неправильным расположением пунктов.

И, что хуже всего, был прав.

Я обмакнула перо.

— Через палату не подаём.

— Нет.

— Через скрижаль Эйт.

— Да.

— Минуя палату, которая ведёт государственный реестр.

— Да.

— Это можно будет оспорить.

— Будет.

— Вас?

— Меня.

Он сказал это без паузы.

Не героически и не красиво. Так говорят люди, которые уже подписались под будущей головной болью и теперь просто ждут копию.

Вот тут у меня внутри что-то сдвинулось.

Не романтически.

Не вовремя для романтики. Когда тебя пытаются казнить приложением к брачному контракту, сердце имеет право постоять в очереди после мозга.

Но сдвинулось.

Потому что риск Маркеран назвал не «наш общий», не «процедурный», не «возможный». Просто: меня.

Он брал его на себя так же ровно, как раньше брал со стола реестровую книгу.

Я наклонилась над листом.

— Тогда пишем так, чтобы потом вам было проще оправдываться.

— Я предпочёл бы, чтобы нам было проще выжить.

— Совместим.

Печать заёрзала на краю листа.

— Юристочка пишет. Лорд рискует. Печать кусает. Красивый семейный подряд.

— Семейный подряд обычно заканчивается налогами, — заметила я.

— Если выживаем, налоги ваши.

— Спасибо, родная, очень поддержала.

Перо коснулось бумаги.

Формула ходатайства оказалась сухой до скрипа.

«Лорд-арбитр рода Эйт, действуя в пределах срочного охранительного полномочия, заявляет о заведомой подложности записи…»

Нет, не так.

Я зачеркнула первую строку.

— Слишком широко.

Маркеран наклонился.

— Почему?

— «В пределах полномочия» потом будут бить по полномочию. Нам нельзя первым ставить его в центр. Центр — подложность записи и вред от исполнения.

— Предлагайте.

Я написала заново.

«В связи с выявлением признаков заведомой подложности записи реестровой палаты о согласии супруги леди Лидской на немедленную передачу магии прошу немедленно заморозить исполнение указанной записи до очной сверки оригинала брачного контракта, подписи супруги и следа стального пера нотариуса Дриана Эйт-Мэрруса».

Длинно.

Сухо.

Прекрасно.

Юридический текст обязан быть скучным. Если он вдруг захватывает дух, значит, кто-то уже продаёт вас по частям и красиво оформил преамбулу.

— «Прошу», — повторил Маркеран.

— Не «приказываю».

— Я могу приказать.

— А палата может сказать, что вы давите на государственный реестр в личном семейном деле.

— Это личное семейное дело пытается убить вас.

— Именно поэтому нам нельзя выглядеть как сторона, которая паникует.

Он посмотрел на меня.

Ровно.

Долго на треть секунды больше, чем нужно для проверки текста.

— Вы не паникуете?

— Я паникую юридически.

Печать восхищённо пискнула.

— Так и запишем!

— Не запишем, — хором произнесли мы с Маркераном.

Писарь у двери впервые за ночь едва слышно хмыкнул.

Хорошо.

Если свидетель начал хмыкать, значит, ещё не всё потеряно. Люди, которые уже умерли от страха, обычно ведут себя тише.

Я продолжила.

Пункт первый: описание подложной записи.

Пункт второй: доказательства подложности.

Пункт третий: срочная опасность исполнения.

Пункт четвёртый: просьба о заморозке на двадцать четыре часа до очной сверки.

Пункт пятый: встречная ответственность заявителя за ложное оспаривание.

На пятом Маркеран положил ладонь на край листа.

— Это лишнее.

— Нет.

— Вы ставите себя в ответственность.

— Я ставлю документ в честную позицию. Если мы утверждаем, что запись ложная, мы должны принять риск, что нас заставят доказать.

— Риск беру я.

— А текст пишу я.

Плохой момент для спора.

Идеальный момент для спора.

Потому что именно в такие секунды и становится видно, кто рядом: начальник, защитник, клиент или партнёр, который не позволит тебе героически испортить собственный документ.

Маркеран убрал ладонь.

— Формулировка.

Я написала:

«Заявитель подтверждает готовность представить оригиналы и свидетелей сверки немедленно по требованию палаты. Ответственность за ложное оспаривание несёт лорд-арбитр рода Эйт как лицо, инициировавшее охранительную подачу».

Маркеран прочитал.

— Лучше.

— Ещё как.

— Вы убрали себя.

— Я оставила себя как лицо, жизнь которого почему-то считают приложением.

— Леди Лидская.

— Пишу, пишу.

Время стекало по свече.

Не капало.

Именно стекало, как расплавленный пункт договора: медленно, липко, без всякого уважения к человеческой нервной системе.

На двадцать третьей минуте до активации текст был готов.

Писарь продиктовал номера.

Я внесла их в шапку.

Маркеран поставил свою подпись.

Не широкую родовую.

Короткую рабочую. Ту, которой, подозреваю, подписывают решения, после которых кому-то очень хочется уехать из города.

Серебряный след лёг на край листа.

Печать подползла ближе.

— Теперь я.

— Не кусать текст, — предупредила я.

— Я заверяю.

— У тебя всё заверение выглядит как угроза.

— Хорошее заверение и должно.

Она прижалась к нижнему краю ходатайства.

Алый оттиск проявился медленно: два перекрещённых пера, ключ и крошечный зубчатый край, будто документ заранее показывал палате, что спорить можно, но осторожно.

Каменная плита в нише загудела.

Низко.

Не громко.

Так гудит шкаф, в котором слишком много старых дел и одно свежее преступление.

Маркеран взял лист обеими руками и положил его на чёрную связку.

— Подача через скрижаль рода Эйт, — произнёс он. — Срочное охранительное ходатайство. Адресат: реестровая палата, дежурная надзорная книга. Основание: угроза немедленного исполнения заведомо подложной записи.

Линии на