Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

Никифора I Геника, а потом Фома, кстати говоря, возглавил известнейшее восстание против Травла и был жестоко казнен), не стоит забывать, что Лев был крестным отцом Феофила (что не помешало Михаилу II оскопить всех сыновей Льва), так что здесь могла быть и месть за крестного. Но не об этом речь. Вообще, ни Кассия, ушедшая явно в иконоборческий монастырь (а где б тогда взять другой?), ни Феодора, как будет показано дальше, не могут быть «зачислены» в иконопочитатели, не то что в явные, но и с тайными и то – не дотягивают. Но закончим с Евфросиньей.

Показательны события 836 г., когда вдовствующая императрица спасла трон для пасынка и вместе с тем уберегла страну от гражданской войны. Феофил был в очередном походе против арабов, осаждавших Аморий – родину его отца. Прошел слух, что василевс погиб, и многие дезертиры принесли эту ложь в столицу. Константинополь взволновался, немедленно пошла молва о том, что нужен новый император – и тогда Евфросинья срочно отправила свое доверенное лицо к Феофилу с кратким сообщением (пер. с англ. – Е.С.): «Вернувшиеся ромеи сообщили, что ты убит, и теперь хотят назначить нового василевса; быстро возвращайся!» Феофил оставил войско, потерял Аморий, но зато сохранил Константинополь и свою власть (об этом случае, отсутствующем в византийских хрониках, сообщают сирийские хронисты Михаил Сириец и бар-Эбрей).

Родственницы новой императрицы – мать Феоктиста (Флорина), братья (Петрона и Варда) и сестры (тут же выгоднейшим образом выскочившие замуж за знатнейших людей империи) – немедленно заполонили дворец, Феофил присвоил теще один из высочайших санов империи – опоясанной патрикии, пятый «сверху» в списке чинов – после патриарха, кесаря (обычно, наследника), новелиссима («наизнатнейшего» – для членов императорской семьи) и куропалата (императорского зятя и, в случае отсутствия у василевса сыновей, наследника)[54]. Даже блудный дядя императрицы (брат ее отца), Мануил, стратег пяти провинций Малой Азии в 819–820 гг., сохранивший должность при Михаиле II, но, при воцарении Феофила, оговоренный логофетом дрома (аналогом министра иностранных и внутренних дел и заодно путей сообщения) Мироном (тестем брата Феодоры, Петроны) и оттого бежавший к арабам, теперь вернулся к императору.

Отец Феодоры Марин, до возвышения дочери не доживший, был то ли турмархом (начальником подразделения фемы – военно-административной области в Византии), то ли друнгарием (в сухопутном отношении – начальник друнги – трети турмы, в морском – друнгарий флота мог командовать кораблями императорского флота, друнгарий фемы Киверриотов – флотом названной фемы (юг Малой Азии), что вряд ли относилось к Марину, жившему на ее севере, однако связь его с кораблями все же несомненна). Вообще, если верить разного рода древним, а то и современным байкам, можно договориться до того, что Феодора была китайского происхождения. Сразу резко оговоримся: не мы это утверждаем. Так получается, если верить армянским ученым, выводящим ее род из семьи Мамиконянов. Род весьма древний и прославленный, основан примерно в IV в. н. э. неким Мамкуном, который утверждал, если верить Моисею Хоренскому, что он прибыл в Армению из «страны Джен» (или Чен), где его предки были царями. В этой стране, однако, видят Китай. Как альтернативу – Среднюю Азию или Индию. Одна беда – доказать родство Феодоры с Мамиконянами, пришедшими в упадок в VII в., документально невозможно. Все, что мы твердо знаем – что ее родители происходили из пафлагонского (в Малой Азии) селения Эвисса. Пафлагония того времени была славна своим свиноводством и поставляемыми ко двору евнухами, многие из которых вышли в большие люди (Никита Пафлагонянин, Лев сакелларий из Синопа и др.); при этом склонные к острословию и вольнодумству византийцы прозвали пафлагонцев из-за этих двух промыслов «свиными задницами». Также пафлагонские сыровары славились тем, что, вдувая воздух в сворачивающееся молоко, получали всем нам известный сыр «с дырками». Марин, однако, ни свиноводством, ни варением сыров не занимался, но промышлял военными поставками, а также имел несколько торговых судов – позднее этот факт весьма причудливо отзовется в генах Феодоры – и был связан с торговой армянской диаспорой в столице, близкой ко Льву V Армянину и имевшей много представителей не только в торговой среде, но и в политической, и в военной.

Византийский боевой корабль. Рисунок Е.В. Старшова

Принято считать, что св. Феодора, как восстановительница иконопочитания, была в этом отношении идейным персонажем с младых ногтей. Семейные традиции мы, конечно, отметать не будем, а вот насчет идейности – подольем дегтя в бочку меда… и даже, собственно, не мы. Дело в том, что церковно-идеологическая пропаганда, особенно отраженная в «Житии» Феодоры, а также, менее напористо, в хрониках Продолжателя Феофана, Симеона Логофета и др., настойчиво являет нам образ приглаженный и кастрированный – если последний термин можно метафорически применить к женщине. То есть, как обычно, не такой объект, каков он на самом деле, а каким именно он мыслится как святой. Мы еще разобьем сей образ в лучших традициях исаврийских императоров, когда подойдем к основной теме данной главы – спасению любовью из ада, а пока процитируем весьма точное на этот раз наблюдение Т.А. Сениной: «Показательно… что императрица Феодора, восстановившая иконопочитание в 843 г., в исторических и агиографических сочинениях постоянно называется благочестивой, боголюбивой и православной, тогда как, строго говоря, православной она стала только при восстановлении иконопочитания, а до того православной ее назвать затруднительно: она была венчана с мужем иконоборческим патриархом, царскую корону на нее возлагал иконоборец, и, даже если втайне она поклонялась иконам, явно она как минимум 22 года (ранее мы отметили ошибочность взгляда Сениной, относящей брак Феофила с Феодорой к 821 г., так что на деле здесь речь идет годах о 12. – Е.С.) принадлежала к иконоборческой церкви и причащалась у иконоборцев». Итак, вот он, момент истины: даже если молодая императрица была иконопочитательницей, ей вполне хватало такта, как и мачехе ее мужа, не афишировать это дело и даже, повторим мысль Т. Сениной, причащаться от иконоборческих иерархов и с иконоборцами. А причастие Тела и Крови Христова – не такая вещь для византийца, чтоб ее профанировать. Достаточно посмотреть на слова молитв византийских авторов перед причастием, доныне читаемым даже и в русских храмах (для облегчения восприятия предлагаем современный русский текст, церковнославянский читатель найдет в любом молитвослове):

«Желая вкусить, человек, Тело Владыки, в страхе приступи, чтобы не опалиться, ибо это огонь…»

«Боже мой, и да не в суд мне будет причащение пречистых и животворящих Таинств Твоих, и да не сделаюсь я немощным душою и телом от недостойного их причащения, но дай мне до последнего