Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

приложить к его ладоням раскаленные металлические пластинки. Огонь пожирал и источал его плоть, пока не упал он в изнеможении чуть ли не замертво. Но, должно быть, хранила его Божья милость и берегла, как светоч, грядущим. Узнав, что святой при последнем издыхании, царь, тронутый мольбами августы и других домашних, выпустил его из тюрьмы, и монах укрылся в храме Предтечи, в так называемом Фовере, где хоть и мучили его раны, нарисовал образ Предтечи, сохранившийся до наших дней и совершивший немало исцелений. Это он сделал тогда, ну а после смерти тирана и восстановления православия собственными руками создал образ Богочеловека Иисуса Христа в Халке. Когда же позвала его Феодора, дабы дал и испросил он прощения для ее мужа, тот сказал: “Справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство”. Но это уже позже» («Жизнеописания византийских царей», III, 13).

Иконописец Лазарь и император Феофил. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Вообще интересно, что Феофил заслуженно пользовался славой справедливого и нелицеприятного правителя, хотя порой мог себе позволить эксцессы вроде расправы с Начертанными или сожжение корабля с товарами своей супруги (см. позже), но из текстов ясно, что его для этого нужно было очень уж раздражить; начав лысеть, он издал указ, запрещавший горожанам носить длинные волосы; он любил, переодевшись в простое платье, ходить по Константинополю, выведывая народные нужды и произвол чиновников. Как писал о нем Продолжатель Феофана: «Он пристрастился к делам правосудия и всем дурным людям был страшен, а хорошим – удивителен. Вторым – потому что ненавидел зло и отличался справедливостью, первым – из-за своей суровости и непреклонности» (Там же, III, 2). Кроме того, каждый, когда василевс раз в неделю шел во Влахернский храм, мог остановить его на пути и пожаловаться на несправедливость – «Приверженный к делам правосудия и в не меньшей мере к почитанию божией матери, он еженедельно по центральной улице и площади в сопровождении свиты отправлялся верхом в божий Влахернский храм. При этом он бывал доступен для всех, в особенности же людей обиженных, чтобы могли они выплакать ему свои обиды, и никакие злокозненные люди в страхе перед наказанием не преградили им доступ к царю» (Там же, III, 3). В этом случае василевс был на расправу скор и на лица не взирал – к примеру, прилюдно бичевал шурина, как о том рассказывает Симеон Логофет: «К нему подошла некая вдова во Влахернах (ведь у него был обычай отправляться туда) и закричала, что ее обижает брат августы Петрона, друнгарий виглы: «Ведь он надстраивает свои постройки и обновляет здания, а мои затеняет и превращает в ничто, презирая вдовицу». Он тотчас послал квестора Евстафия, по прозвищу Мономах, жившего в Оксии, вместе со Львом, сыном Самватия, и Димитрием Камулианом посмотреть, причиняет ли вред женщине обновляемое здание. Они отправились туда, увидели именно такой вред, удостоверившись, что сказанное женщиной – правда, и, вернувшись, рассказали императору. И изобличенный ими на глазах у императора этот Петрона был раздет на Месе и получил сильные удары по спине. Было определено также квестору и секретарям отправиться и до фундаментов снести его постройки, передав их этой женщине» («Хроника», 130, 10).

Менее известен рассказ о преступном чиновнике, которого Феофил приказал сжечь живьем: «Богородицу у Каравиция построил Михаил [III]. А названа она так потому, что была вдова во времена Феофила, его отца, и его препозит Никифор присвоил ее огромный корабль – кубару. Эта женщина, долго взывавшая к Феофилу, осталась без возмещения ущерба, так как препятствовал ей Никифор. Отчаявшись, она обратилась к неким шутам с Ипподрома, и они пообещали ей возместить все посредством некой хитрости. Снарядив маленький кораблик (καραβίτζιν) с парусом и поставив его на телегу с колесами, во время “овощных” скачек[56] шуты остановили ее перед императорской ложей, крича один другому: “Открой рот, проглоти это”. Когда же другой ответил: “Не могу я этого сделать”, снова сказал первый: “Препозит Никифор проглотил полный груза корабль вдовы, и ты не можешь съесть этот?” Так они действовали и говорили, чтобы рассказать императору о корабле вдовы. Поняв это, император спросил: “Эта женщина не получила решения по своему делу?” Тогда эта женщина припала к нему (ведь она стояла на ступеньках), и, страшно разгневавшись, император приказал протоспафарию и префекту Феодору, по прозвищу Мигиарий, наполнить Сфендон деревом и хворостом, схватить препозита и сжечь его тотчас в одеянии, что сразу и было исполнено. И эта женщина получила обратно свое имущество, а также многое из его состояния. А из-за того, что жила эта женщина там в мраморном доме в квартале Мавриана, это место прозвали Каравиций»[57] («Патрии Константинополя», III, 28).

Автор «Повести о прощении царя Феофила» утверждает, что именно за свою справедливость (плюс, естественно, усердными молитвами жены и духовенства, обо всем этом подробнее см. позже) император-иконоборец сподобился прощения у Бога: «Он так любил справедливость и был таким горячим любителем истины, что не щадил совершенно никого из несправедливых или стяжателей… Потому-то и не пренебрег слезами и стенаниями Своих священников и преподобных, просивших за него, любящий благо Бог, Который сказал через пророка Исаию: Защищайте сироту и вступайтесь за вдову; тогда придите, и рассудим (Ис. 1: 17); но и тех молитвам внял, и ему простил беззакония превыше человеческих».

Народная легенда гласила, что по смерти Феофил стал судьей в царстве мертвых, что отразилось, например, в сатирическом диалоге XII в. «Тимарион»: «Теперь, когда галилейская вера распространилась по всей земле и подчинила себе и Европу и большую часть Азии, провидению угодно было присоединить к прежним судьям-язычникам (античные Минос и Эак, место третьего, Радаманта, и занял Феофил. – Е.С.) одного христианина. Феофил, который был некогда императором в Византии, вместе с ними творит ныне суд, и ни одно решение не имеет силы без его согласия. Ты, конечно, знаешь от тех, кто описывал его жизнь, сколь бесконечно справедлив был Феофил, поэтому не надо бояться, что он обойдет тебя вниманием или будет судить лицеприятно, лишь бы нам предстать, наконец, перед судом… Мы предстали перед Эаком, Миносом и галилеянином Феофилом. На язычниках была просторная одежда, головы, как у арабских военачальников, покрыты чалмой, на ногах высокие цвета фиалки крепиды. Ничего пышного или яркого не было, напротив того, на Феофиле; он был одет с величайшей простотой и даже небрежно во все темное. По рассказам, император