Наставник во Христе - Мария Корелли

не сумею я сам —

ибо грешен —

дорогу сыскать

к золотым Небесам!

Ах, объятья раскрой

над землею жестокой и злой!

Ах, яви милосердье! [67]

– Это Анжела, – ответил кардинал. – Голос у нее редкостный.

– Ах, объятья раскрой над землею жестокой и злой… – повторил аббат Верньо. – Похоже на плач погибшей души.

– Или души одинокой, – мягко возразил кардинал. Он поднялся, опираясь на руку аббата, и было в этом действии куда больше симпатии и сочувствия, нежели в словесном выражении названных эмоций. – Ничто не может считаться погибшим, дорогой друг, ибо даже волосы на вашей голове – и те сочтены. Ни единая росинка не пропадает зря, а душа человеческая многократно ценнее росинки!

– Роса чиста, чего не скажешь о человеческой душе, – заметил Верньо, этот заядлый спорщик. – По-моему, росинка драгоценна именно благодаря чистоте.

– Совсем не обязательно из каждой фразы развивать целую теорию, – улыбнулся Бонпре. Он, по-прежнему опираясь на руку аббата, медленно шел к двери. – Этак мы до состояния бестелесности умалимся – стоит только, поднатужившись, сперва теорию выдвинуть, а потом заездить ее, до дыр истрепать. Ударяясь в логические построения – каждое из которых легко можно вывернуть наизнанку, – мы встаем на скользкую почву. Сама выдуманная нами логика – понятие сомнительное. Полагаться в жизни надо на чутье собственной души – вот надежнейший компас.

– А что делать тем, кто такого чутья лишен? – вопросил Верньо.

– Я думаю, оно есть у всех. Конечно, нам кажется, что люди в большинстве своем заняты исключительно удовлетворением телесных потребностей. Но это неверно; скорые на суд, мы просто не считаем нужным вникать в души ближних своих. На самом деле безнадежно приземленных людей – таких, кому душа не нашептывает хотя бы изредка о Высших силах, – таких людей единицы, если они вообще существуют. Человек может не понимать подсказок, может, по слабоволию, идти на поводу у низменных инстинктов, но Божественное открывается абсолютно всем, пусть и раз в жизни.

Кардинал с аббатом успели покинуть гостиную и, преодолев три ступеньки и раздвинув тяжелые шторы, войти в мастерскую Анжелы Соврани – просторное помещение с высоким потолком, очаровательное за счет художественного беспорядка, какой обычно сопутствует одаренным художникам. За роялем сидела сама Анжела, песню она допела, но не сняла с клавиш своих белых рук. Подле Анжелы стоял «ужасный реформатор и социалист». Так назвал его Верньо, в Европе же о нем говорили как о неординарной личности. От него, высокого, белокурого, с особым, ярким блеском выразительных глаз, так и веяло обостренной гордостью пополам с самообладанием, благородством вкупе с учтивостью. Такой человек всегда заметен даже в густой толпе: его походка и манера держаться не остаются без комментариев. Обри Ли был словно отмечен особой печатью: на военном параде вы безошибочно узнали бы в нем командира полка, а на площади, бурлящей народным волнением, – вдохновителя повстанцев. Увидев кардинала, Обри Ли шагнул к нему, желая быть представленным, а когда Анжела назвала дядюшке его имя, он встал на одно колено и низко склонился над простертой рукой почтенного прелата, явив трогательную почтительность. Зато его приветствие аббату Верньо, хотя и безукоризненно вежливое, не было отмечено покорностью, какой ожидал сей влиятельный муж.

– О, мистер Ли! Вы до сих пор в Париже! Не уехали от нас, как собирались? – с улыбкой произнес аббат. – Я думал, вы спешите во Флоренцию.

– Я отбываю завтра, – бросил Обри Ли.

– Так скоро! Вот удача, что я вас застал, – сердечно заговорил Бонпре. – Анжела, родная, ты бы показала, над чем работаешь. Все твои холсты или занавешены, или повернуты к стене. Значит, нам и взглянуть на них нельзя?

Анжела немедленно встала из-за рояля и выкатила на середину комнаты большое дубовое кресло на колесиках, с резной спинкой и балдахином, шитым золотыми нитями.

– Садись сюда, дядя, если желаешь видеть мои этюды – поскольку, кроме этюдов, пока ничего нет. Ну вот, – продолжала она, когда Бонпре занял место в кресле, – теперь ты будто король на троне. Тебе и подобает сидеть под балдахином; с тебя самого впору писать картину, милый дядя, вот только где тот художник, который достойно передаст твои черты? Мосье аббат, располагайтесь где вам угодно. А вам, мистер Ли, я этюды уже показывала; вам будет неинтересно.

– Как раз наоборот, – улыбнулся Ли. – Мне очень хочется взглянуть на них еще раз. С вашего позволения, я останусь.

И он встал возле «трона».

– А где мальчик? – осведомился Верньо. – Где найденыш, подобранный у дверей руанского собора?

– Он вышел несколько минут назад, – отвечала Анжела. – Отправился в твои покои, дядя.

– Музыка на него подействовала? – спросил Бонпре.

– По-моему, он наслаждался каждым аккордом, – молвил Обри Ли. – Он вдумчив не по возрасту. Пока я играл, он ни звука не произнес, но ведь молчание зачастую красноречивее хвалебных слов.

– Стало быть, и работы донны Соврани мы должны созерцать молча? – сострил аббат. – Нам не дозволено выразить восхищение?

– Если таковое в вас родится, – небрежно бросила Анжела, устанавливая перед кардиналом первый этюд. – Боюсь, вы не одобрите меня и осудите все сделанное мною за этот год. Кстати, я должна пояснить: я работаю над масштабным полотном. Задумала и начала его я еще три года назад, в Риме; там оно сейчас и находится. Но мне понадобились французские типажи – без них картину не завершить. Здесь, во Франции, я только этими типажами и занималась. Все они будут перенесены на большое полотно и доведены до совершенства, ибо сейчас они от него далеки. Вот первый этюд. Я назвала его «Слуга Иисуса в церкви Марии-Магдалины».

Анжела отступила в сторонку, открывая холст взорам троих мужчин. Один из них смотрел с сожалением и болью, другой – пристыженно, третий – не скрывая восторга перед силой искусства, ликуя в связи с тем, что молодая художница достигла своей цели.

Глава IX

Низкий лоб с нависшими бровями, плотоядный рот с оттопыренной нижней губой, глаза, как будто бы следящие друг за другом через ограду узкой переносицы, вялый подбородок и вытянутый череп, в сочетании с показным смирением, за которым угадывалось плутовство, – так выглядел первый из «французских типажей». Анжела, запечатлевая его на холсте, проявила безжалостность, не смягчила ни единой черты, не допустила ни единого намека на то, что этот человек еще может исправиться, а название «Слуга Иисуса», данное художницей этому злобному и отталкивающему персонажу, выглядело как дерзкая провокация.

В течение нескольких минут все молчали. Тишину нарушил кардинал.

– Анжела, дитя мое, – заговорил он словно через