Наставник во Христе - Мария Корелли

того, чтобы высказывать свое мнение, – весьма холодно произнес он. – Мало кому из женщин выпадает познать и любовь, и славу. Это редкие дары, и почти никогда Провидение не вручает их разом. Обычно женщина отказывается от одного ради другого. Если она предпочтет любовь, то должна будет забыть о славе, ибо слишком тесно свяжет себя с мужчиной, чтобы еще и отстаивать свою индивидуальность. Той же, чей выбор падет на славу, следует знать, что мужчинам она, знаменитая, внушит либо страх, либо зависть и останется одинокой. Донна Соврани, впрочем, представляет собой счастливое исключение из правил. Она добилась славы, у нее есть и любовь.

Обри Ли помедлил, прежде чем произнести эти последние слова, он даже чуть нахмурился. Но Анжела не заметила облачка сомнения, которое омрачило его взгляд. Ей польстило то, что она услышала, и она улыбнулась.

– Вот, мистер Ли все насчет меня понял! Ему известно, что побуждает меня работать столь усердно, в чем мое счастье. Я стараюсь, чтобы Флориан мной гордился. Он УЖЕ гордится, он будет еще более горд! Сейчас я покажу вам третий этюд, написанный с одного из наших самых известных докторов, рабочее название – «Вивисектор».

Этюд оказался превосходным – пожалуй, лучшим из трех. Правильное, нервное, умное лицо каждой своей чертой выражало жажду познания почти пугающую. Высокий лоб был несколько стиснут с висков; светлые глаза смотрели холодно, сосредоточенно и безжалостно; тонкие губы были плотно сжаты; четко очерченные ноздри узкого носа раздувались, как у гончей, почуявшей кровь. Портрет был погрудный, так что Анжела изобразила также руку, держащую хирургический скальпель, – великолепную руку, некрупную, с пальцами той длины и формы, которыми, как считаются, обладают люди искусства. Особое внимание Анжела уделила жилистому запястью, тщательно выписала все мышцы, которые работают, когда вивисектор делает свое мерзкое дело.

Обри Ли долго и внимательно рассматривал этюд.

– По-моему, эта работа – самая удачная из трех, – наконец изрек он. – Сразу виден характер персонажа; ясно, что милосердие и сострадание ему неведомы. В нем только и есть, что ненасытное стремление вскрыть драгоценнейший ларец Жизни, а уж честным путем или обманом – неважно. Сколь пугающий и сколь мощный образ вы создали!

– Я знаком с этим человеком, – вмешался аббат Верньо. – Скажите, донна Соврани, он охотно вам позировал?

– О да! Когда я напрямик сказала ему, что в его облике нахожу воплощение ученой и утонченной жестокости, он пришел в восторг.

– Эти господа не видят в своем занятии ничего предосудительного, – заговорил Обри Ли. – А между тем нормальному человеку, сколь бы ни был он силен, при одной мысли об этом делается дурно. Прямо сейчас в местной больнице приготовляются две так называемые «операции». Оба пациента неизлечимы, но врачи внушили им надежду на выздоровление, хотя в их случаях, по сути, речь идет о вскрытии. Конечно, бедняги все равно обречены, но естественная смерть была бы не так ужасна. Врачи умертвят их немного раньше отпущенного срока и, пожалуй, избавят от агонии, чтобы получить дополнительные знания об их недугах.

Распахнутые глаза Анжелы выразили боль и недоумение.

– Это чудовищно! – выдохнула она. – Просто чудовищно! Неужели нельзя вмешаться, предотвратить жестокость?

– Увы, нет, – отвечал Обри Ли. – Некоторое время я провел за границей, изучая разные «фазы» так называемой интеллектуальной, научной жизни, и обнаружил, что многие из «фаз» – просто прикрытие для варварства. Тибетские дикари гораздо жалостливее, чем итальянские и французские вивисекторы. Кроме того, если даже и открыть общественности, какие ужасы творятся в лабораториях, никто не поверит. Никто, понимаете? Общество от этих мерзостей открестится, сами врачи будут все отрицать. Допустим, я напишу об этом статью и отправлю ее в какой-нибудь английский журнал; можете не сомневаться, что редакция не примет ее, не опубликует даже в качестве поддержки Союза за отмену вивисекции [71]. Знаете ли почему? Чтобы не «оскорбить» научное сообщество на континенте! Притом же и в самой Англии, пожалуй, на этот счет не все чисто, и английские ученые, я думаю, тоже повинны в преступлениях такого рода. Если же вдруг такая статья увидит свет, встретит ее возмущенный хор, и у каждого из обвиняемых обязательно найдутся аргументы в свою защиту. Можно ли добиться справедливости, когда имеешь дело с тем, что я называю Новой инквизицией? В старину инквизиторы пытали себе подобных во имя религии, нынешние пытают во имя науки. Для тех и для других характерны бесчеловечность, черствость и какая-то изначальная, дикарская кровожадность.

Кардинал Бонпре содрогался, внимая молодому англичанину.

«Где ты, Господи, Спаситель наш? – думал он. – Где Твои бесконечные, на каждого распространяемые милосердие и сострадание? Взгляни, каково исполняется Твоя заповедь о любви к ближнему!»

Вслух кардинал произнес:

– Уж конечно, подобные эксперименты, даже ради развития медицины, запрещены в христианских городах?

– Христианские города! – фыркнул Верньо. – Париж к таковым точно не относится. Он безнадежно погряз в буйном язычестве. Нет, даже не так: все же язычники имели своих богов – а Париж их не имеет вовсе. Не признает ни Юпитера, ни Иегову! Что до Христа, так на Него карикатуры малюют – да-да, их можно увидеть в переулках, на стенах домов и на заборах. Имя Его треплют памфлетисты, и Он уж больше не Учитель и даже не пример для подражания. Его царствию пришел конец, во всяком случае в Париже!

– Молчите! – вскричал кардинал, резко поднимаясь с кресла. – Я запрещаю вам, Верньо, вести при мне подобные речи. Если это правда, значит, вина лежит на вас и на всех представителях духовенства, которые своим бездействием попустительствуют хуле на Учителя нашего!

Истощенная фигура Бонпре вдруг обрела величие. Весь его облик дышал властностью, восковое лицо порозовело, глаза засверкали – Бонпре вполне мог сойти за апостола, объятого праведным гневом. Его речь имела эффект электрического разряда – аббат Верньо вздрогнул, будто ужаленный плетью, но тотчас выпятил грудь. Однако прямого взгляда Бонпре он не выдержал – повесил голову и прикусил язык. Обри Ли был смущен: всякому неловко, когда при нем один почтенный прелат распекает другого. В то же время сцена вызывала глубокий интерес молодого англичанина. Зато Анжела вся сжалась, затрепетала. В течение нескольких минут, которые показались мучительно долгими, в мастерской царила мертвая тишина. Наконец Верньо заговорил прерывисто, задышливо:

– Да, позор мне! Позор всему французскому духовенству! Я не хуже прочих священников, но и ничуть не лучше! Ваши упреки тяжки, но справедливы. Я с ними согласен и прошу у вас прощения.

Верньо встал на одно колено, приложился губами к перстню кардинала, после чего, ни слова более не говоря, вышел вон. Бонпре провожал его взглядом,