Наставник во Христе - Мария Корелли

– Да, я и впрямь был раздосадован, – продолжал Бонпре. – Ибо я знаком со многими священниками, которые бедны, смиренны и чисты душой; которые трудятся во имя Господа, не жалея сил, и делают все что могут. Эти святые отцы заслуживают почитания, уважения и любви. Но я отдаю себе отчет в том, что их – меньшинство, тогда как ты изобразила, увы, типичного представителя духовенства. В мире преобладают пороки, и это страшно. Промышленность, торговля и наука продвинулись далеко вперед, но, к прискорбию, люди в подавляющем большинстве забыли про идеалы. Счастья они ищут в сфере материального, а находят только пресыщение, которое ведет к разочарованию. Эти два зла настолько мучительны, что зачастую вырваться из проклятых сетей можно, лишь взяв на душу грех самоубийства. Да, так и есть, милая Анжела! И если тебе кажется, что в наши темные дни ты можешь преподать людям полезный урок, никто не вправе тебя удерживать, и я – в особенности. Главное, помни: заранее не угадаешь, какие плоды принесет твой труд. Это в ведении Господа Бога.

– Надеюсь, так и есть, – пылко молвила Анжела. – Это значит, что все дурное и вредное уйдет, сохранится же только хорошее и нужное.

– Это вечный закон, – кивнул Бонпре. – Никаким критикам не под силу уничтожить великое произведение, равно как и возвысить бездарное. Будь же счастлива, моя Анжела! Работай над своим масштабным полотном без робости, но с надеждой. Я не стану осуждать тебя. Если целый свет вынесет приговор твоей картине, от меня ты получишь только одобрение.

С улыбкой кардинал погладил Анжелу по мягким волосам. Мастерскую он покидал, благодарно опираясь на руку своей любимой племянницы.

Глава X

Следующие два дня кардинал занимался тем, что, покорный желанию своего найденыша, водил его по самым знаменитым парижским соборам и церквям. У Мануэля была особая манера выражать как просьбы свои, так и мнения; он, во-первых, говорил без вступлений, во-вторых, находил самые простые слова – настолько простые и точные, что порой слушавшие его смущались и недоумевали, а раз или два даже чувствовали негодование. Так, очутившись в большой, богато убранной церкви и увидав многочисленные дары – ювелирные изделия, а также бесценное старинное кружево и расшитые покровы, – Мануэль вдруг сказал:

– Там, на паперти, сидит нищенка – больная, еле живая, и при ней двое голодных малюток. Разве не следует продать эти драгоценности – вон их сколько! – а деньги вручить бедной женщине?

Сторож вытаращил глаза, а священник, который показывал храм кардиналу и его юному спутнику, нахмурился.

– Сокровища Церкви не предназначены для продажи, – отчеканил он. – Что до женщины с детьми, она ловко играет роль больной нищенки.

– Христос никогда бы так не сказал, – молвил Мануэль. – Даже если бы знал наверняка, что женщина на самом деле не больна и не бедна. Христос не оставил бы Себе ни единой ценной вещицы, но использовал бы дары, чтобы облегчить участь нищенки. Не понимаю, зачем держать в церкви все это золото и дорогие каменья.

– Где тебе понять, неразумному! – фыркнул священник.

Мануэль пристально посмотрел на него своими глубокими синими глазами.

– Может, я и неразумен, – заговорил он, – только в Евангелии нигде не написано, что Христос дорожил вещами и вообще благами земного существования. Разве не сказал Он: «Изыди, Сатана!» [75], когда был искушаем? Христос признавал только одну драгоценность, «жемчужину цены величайшей» [76], то есть чистую, совершенную душу человеческую.

– Церковь как раз и есть ферма, которая растит такие жемчужины, – парировал священник с улыбкой, больше похожей на презрительную ухмылку.

– Значит, прочие драгоценности Церкви не нужны, – тихо молвил Мануэль, сопроводив свою речь легким жестом отвержения. – Всем этим блестящим побрякушкам не место в храме Господнем.

Священник смерил его сердитым взглядом и обратился к кардиналу Бонпре:

– Ох, наплачетесь вы еще с этим мальчишкой, ваше преосвященство! Он ведь сущий еретик.

Кардинал только улыбнулся:

– Вы так думаете? Я, напротив, считаю, что он во многом прав, хотя в своей прямоте нарушает условности. Я готов даже сознаться, что нередко соглашаюсь с ним. А еще я рад, что храм Господень в моем собственном диоцезе не обременен материальными дарами, но богат лишь молитвами истинно верующих, коим нет цены.

Священник ничего не ответил. Недовольный и пристыженный, он заторопился, стал нелюбезен, скомкал оставшуюся часть экскурсии. Присутствие Мануэля смущало его, хотя он и не мог понять, в чем тут причина. Мануэль же будто не видел злобных взглядов и на все смотрел с прежним вдумчивым вниманием. В том, как он подмечал каждую мелочь, было что-то завораживающее – что-то между дотошностью ученого мужа и чисто ребяческим любопытством. Мануэль задержался возле великолепного парадного облачения, бережно тронул кружево столы [77] и, опечалившись, обратился к кардиналу Бонпре:

– Взгляни на эти листья и цветочные бутоны, сработанные на коклюшках, и подумай, сколько пар глаз подернулись пеленой и вовсе ослепли, пока творилось это одеяние! О, если бы только знать, что эти бедные глаза отдохнули и утешились после, когда труд был окончен! Увы! Солнечный свет неумолимо угасал, дни становились мрачнее и мрачнее, покуда не пришла милосердная смерть и ее волей усталые глаза не закрылись для всего земного. Вместо них открылись очи души – и узрели Истинный свет! О, это кружево вещает тысячей голосов! Я их слышу! Страдания, бедность, боль, безутешность, долгие часы работы, скудная оплата, исколотые пальцы, изнуренные сердца – все ради того, чтобы священник выглядел внушительно, свершая службу во имя Христа! Этот священник не кружевной столой покрыт – он покрыт горестями людскими, а между тем он учит милосердию! Не странно ли это?

– Слишком уж глубоко ты заглядываешь в суть вещей, дитя мое, – отвечал Бонпре, растроганный жалостью к бедным кружевницам, которая так явно звучала в интонациях Мануэля. – Здесь, на земле, ничто не дается без боли, сам наш бесценный Господь принял страдания.

– Это так, – кивнул Мануэль. – Но Он страдал, чтобы для людей впредь было меньше страданий. Он учил чад Своих возлюбить друг друга ради Него; возлюбить, а не втаптывать в грязь или нарочно отягощать земное бытие ближних. Да только напрасны были увещевания!

После этой речи Мануэль надолго притих. Молчал она даже в сокровищнице Собора Нотр-Дам-де-Пари, которую открыли специально для кардинала Бонпре, дабы его преосвященство узрел реликвии, прежде хранившиеся в Святой капелле [78], а именно «терновый венец», один из «тех самых» гвоздей и фрагмент