Наставник во Христе - Мария Корелли

– Да, – пылко подтвердил Бонпре. – Этим все сказано! «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя»; ОТВЕРГНИСЬ СЕБЯ! Тайна – в самоотвержении! А у нас сейчас эпоха самопотакания. Мы на ложном пути – все мы, и Церковь, и мир; если Учитель явится, то найдет нас не бодрствующими, но спящими.

Бонпре умолк, потому что в дверь постучали. Лакей принес письмо от аббата Верньо. Вот что в нем было:

«Дражайший монсеньор!

Послезавтра я буду проповедовать в церкви Святой Девы Лоретанской; если вам угодно сделать приятное умирающему, вы обязательно почтите своим присутствием мою проповедь. Я намерен поднять темы, которых никогда раньше не касался; быть может, я удивлю, а то и скандализирую Париж. Не знаю, что подначивает меня; думаю, свою роль тут сыграл заслуженный упрек из ваших уст, а может, ангельская улыбка, которая обитает в очах донны Соврани. Не исключается также эффект от столкновения с вашим руанским найденышем. Я спешил покинуть дом, скрыться от вашего праведного гнева, а ваш Мануэль срезал в саду розы. Одну розу он дал мне, да так мило это проделал, что ценность цветка сразу умножилась. Роза эта красуется в стеклянном бокале на письменном столе, за которым я корплю сейчас, облекая в слова то, что намерен высказать послезавтра. То, что я НАМЕРЕН ВЫСКАЗАТЬ! Эта фраза далеко не однозначна; есть ли у вас какие-то догадки? Надеюсь, что буду в ударе и красноречие меня не подведет, ибо оно необходимо для столь пестрой публики, которая соберется внимать вашему покорному слуге. Во-первых, придут артисты как с театральных подмостков, так и из кафешантанов – да, и они принадлежат к пастве! Затем, светские львицы, которые боготворят артистов мужского пола. Парижская золотая молодежь, которая поклоняется узеньким следам женских туфель, полагаю, явится в полном или почти полном составе. “Коварный Альбион” или “Мадам Гранде” [87] назвали бы подобную аудиторию легкомысленной, но сам тот факт, что я решился проповедовать именно в церкви Святой Девы Лоретанской, привлечет в сей храм новые толпы, еще более пестрые и еще менее серьезные, ведь я как священник, увы, в большой моде. Приходите, пожалуйста, иначе я сочту, что вы меня не простили.

Верньо».

Кардинал Бонпре отложил письмо, сочувствие к автору владело им.

«Приду обязательно, – решил он. – Я никогда не бывал на проповедях аббата Верньо, хотя наслышан о нем как о блестящем ораторе. Он популярен. Однажды мне сказали, что Верньо одержим бесом насмешливости и именно поэтому собирает огромные аудитории. Надеюсь, все не так однозначно; надеюсь…»

Кардинал вдруг обратился к Мануэлю:

– Значит, ты дал розу аббату Верньо, мой мальчик?

– Да. Он был так печален, а цветы обладают способностью утешать в скорби.

Кардиналу вспомнился розарий в далеком диоцезе; он печально вздохнул, чувствуя тоску по дому, а вслух произнес:

– Цветы подобны зримым посланиям Господа, написанным самыми яркими и свежими красками. Я вот, какой бы цветок ни сорвал, обязательно обнаруживаю, что ему есть что поведать мне.

– Существует легенда о бедной девушке, – подхватил Мануэль. – Она потеряла всех родных и близких. У нее рос розовый куст, на котором ежедневно распускалась одна-единственная роза. Девушка очень любила розы, но день за днем подавляла желание украсить цветком себя. Нет, она срывала розу и помещала ее перед изображением Иисуса Христа. Господь это видел – Он ведь все видит. Девушка умерла нежданно-негаданно и очутилась на Небесах, среди множества ангелов. Она растерялась и не знала, куда ей идти, и вдруг увидела дорожку, выложенную розами. Тогда один из ангелов сказал ей: «Эти розы ты дарила на земле Господу нашему, а теперь Он с их помощью указывает тебе путь к твоим родным!» В великой радости поспешила девушка по чудесной дорожке, и каждый поворот открывал ее взору новые розы, и она нашла всех, кто был ей дорог на земле. Родные и близкие ждали ее – и дождались!

– Очаровательная фантазия, – улыбнулся кардинал. – Хотя, если не исчезают бесследно даже мысли, может, все так и будет на Небесах?

– Красота всегда правдива! – воскликнул Мануэль.

– Не всегда, дитя мое, за красивым лицом может таиться дурная душа.

– Лишь до поры до времени, – возразил Мануэль. – Внутреннее зло непременно проступит сквозь прекрасные черты, если только человек проживет достаточно долго.

– Да, пожалуй, ты прав, – согласился Бонпре. – Такое случается в мире. Некоторые люди очень успешно изображают добродетель, но внутри «суть волки хищные» [88], хотя маску никогда не снимают. А другие… – Бонпре вдруг с беспокойством посмотрел на своего юного друга. – Хотел бы я знать, каким вырастешь ты, Мануэль!

– А если я вовсе не вырасту, тогда что? – улыбнулся мальчик.

– Не вырастешь? Ты хочешь сказать…

– Да, если я умру, или, иначе говоря, испытаю то, что называется смертью, прежде, чем повзрослею?

– Боже сохрани! – испугался Бонпре. – Тебе жить надо…

– Зачем, если смерть лучше жизни? – спросил Мануэль.

Бонпре взглянул на него с печалью:

– Пойми: если ты вырастешь хорошим человеком, ты много добра сможешь сделать для этого мира.

Лицо Мануэля вдруг исказилось, словно от боли, а на светлый лоб легла тень.

– О нет! – проговорил он едва слышно. – Этому миру я не нужен! Но я его все-таки люблю. Не за то, что он есть во Вселенной – в ней миллионы и миллионы других миров, и они многочисленны, как цветы в саду. Нет, я люблю этот мир за то, что он полон скорби, за то, что он сбился с пути, и за то, что все, кто его населяет, хранят в себе божественное начало. Да, я люблю этот мир! Вот только он меня не любит.

Мануэль в своей речи не дал полного хода чувствам. Так – сдержанно, взвешенно – говорит человек, несущий бремя одиночества, сознающий, что никогда не будет понят. Он сцепил руки на закрытой Библии и в течение целой минуты казался погруженным в скорбные размышления.

– Ты мне очень дорог, – ласково молвил кардинал. – Я буду о тебе заботиться; я сделаю для тебя все, что в моих силах.

Мануэль поднял глаза.

– Как это будет хорошо, мой господин кардинал! Ты служишь Учителю, Который скажет тебе, помня твою доброту: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» [89].

Мануэль улыбался, а Феликс Бонпре, глядя на него, думал: неужели это сияние, эту лучезарность глубокого, прямого взора можно объяснить только тем одним, что