Наставник во Христе - Мария Корелли

Глава XI

Тем временем Анжела Соврани принимала у себя в мастерской даму, известную всей Европе; дама эта, доставляя хозяйке удовольствие уже одним своим присутствием, вела еще и куда как интригующие речи. То была молодая графиня Сильви Эрменсштайн, наследница австро-венгерских Эрменсштайнов. Сущая сильфида телом, свежестью щечек – соперница леди Гамильтон с портретов кисти Джорджа Ромни, она казалась воплощенным очарованием. Графиня вела жизнь типичной представительницы богемы; не ограниченная в средствах и не обремененная опекой, она много путешествовала и много видела; она тратила огромные суммы не только на удовлетворение своих прихотей – нет, она делала много добра всюду, где только могла. В свете она имела репутацию бессердечной ледышки, хотя на самом деле сердце у графини было, и пребольшое, так что природная жалостливость подчас вынуждала ее швыряться деньгами. Бедняки на графиню молились, богачи ей завидовали, ведь каждого что-то связывало, ее же – абсолютно ничего. Она уже сто раз могла выйти замуж, но предпочитала, потакая странному капризу, поощрять воздыхателя, а когда он окажется в головокружительной близости от того, чтобы сделать официальное предложение, – резко прекратить игру. Воздыхатель бывал обескуражен, смущен – но нисколько не сердит.

– Представь, cara mia [90], они считают, что я не способна любить, – говорила графиня Анжеле, которая молча любовалась ею. Впрочем, наметанный глаз фиксировал все: и редкую грацию, и цвет лица, и живость мимики. Будучи художницей, Анжела знала, как трудно передать на холсте изменчивую прелесть женщины, в которой ум сочетается с обаянием.

– По их мнению, я бессердечная! Я – Сильви – и вдруг не имею сердца! Увы! Я вся – одно большое сердце! Но чтобы я полюбила одного из этих фатов, которые уверены, что достаточно отпустить усики и скроить улыбку – и женщина уже попалась в силки? Не дождутся! Однако я увлечена; да, да! Что? Тебе смешно? – Графиня и сама рассмеялась, встряхивая изящной головкой, которую венчала композиция из вуали-паутинки и нескольких перьев, называвшаяся почему-то шляпкой. – Я увлечена маркизом Фонтенелем! Тем самым, который носит прозвище Маркиз Прекрасный! Фонтенель неподражаем, Фонтенель неотразим, Фонтенель жесток! Пожалуй, я даже люблю его, ведь иначе он бы не занимал мои мысли, не правда ли?

Графиня простерла, будто с мольбой, свои маленькие руки в перчатках и чуть повела плечами, так что Анжела снова рассмеялась.

– Да, маркиз Фонтенель очень импозантен, – сказала она. – И поразительно похож на Миродена. Право, их можно принять за родных братьев.

– Ах, Мироден, милейший Мироден, лучший актер Европы! – воскликнула графиня. – Знаешь, ты права. Когда я смотрю пьесу, в которой он играет, мне кажется, что я влюблена не в Фонтенеля, а в него. Потом я спохватываюсь – он же просто лицедей! Я содрогаюсь – и вот любовь мертва. Родилась ведь она из одного только внешнего сходства актера с маркизом! Нет, еще, пожалуй, тут замешано и потрясение!

– Сильви, Сильви! – заливалась смехом Анжела. – Да способна ли ты быть серьезной? Что ты имела в виду?

– То, что сказала. Мироден – кумир сентиментальных старых дев и гимназисток, которые никогда не сталкивались с ним вне сцены. В Париже, Риме, Вене, Будапеште он покоряет наивные сердца тех, кто видел его исключительно в гриме. О да, он внушал восхищение, этот одаренный Мироден, пока не стал сам себе и антрепренером, и премьером. А знаешь ли ты, что это такое – антрепренер, чем он занимается? Он, милая Анжела, держит целый гарем, не хуже турецкого султана; и горе женщине, которая вольется в этот гарем, то бишь в труппу, не ведая, что будет одной из многих. Ведущая актриса – это всегда фаворитка, «любимая наложница». Бедняга Мироден! Как много ему нужно хрупких веточек, чтобы поддерживать в себе пламя! Ты шокирована, Анжела? Но ведь маркиз Фонтенель точно такой же – он тоже «антрепренер».

– Как это может быть?

– Очень просто. Его театр – это весь мир. Его сцена – наше общество. Гарем нужно постоянно пополнять, и Фонтенель прекрасно с этим справляется. У него, по выражению умников, есть очаровательная особенность, называемая извращенной моралью. Он никогда не женится. Знаешь, как он говорит? «Зачем отдавать себя одной, когда можно осчастливить многих?» И почему бы мне, Сильви Эрменсштайн, не присоединиться к сонму этих «многих»? Почему бы не уступить, не упасть в объятия Маркиза Прекрасного? Нет, не для того, чтобы стать его женой; он – птица вольная, таким нельзя подрезать крылья. И как это я еще противлюсь такому натиску…

Графиня осеклась, ведь Анжела вскочила и подбежала к ней:

– Сильви! Неужели маркиз Фонтенель оказался таким негодяем?

– Тише! Милый мой огонек вдохновения, вон как ярко ты полыхнул! – воскликнула Сильви, перехватывая и целуя руку Анжелы. – Не называй Фонтенеля негодяем – он слишком обаятелен, да и вообще – просто мужчина, такой, каких большинство. Он дерзок и страстен – мне по душе эти черты характера, но я боюсь. Я боюсь, потому что… – Сильви запнулась, но все-таки договорила: – Потому что его любовь ко мне сиюминутна, а моя к нему может ведь продлиться и дольше чем одну минуту! Это ужасно! Вне всякого сомнения, он любви не заслуживает, но что с того? Мы, женщины, не взвешиваем и не торгуемся – мы просто любим. Если я и дальше буду видеться с маркизом, я, чего доброго, затеряюсь в Латинском квартале Любви, ибо он существует наравне с фешенебельным Фобуром [91] Страсти. Признаюсь, что предпочла бы Фобур, ведь там все так изысканно и достойно, там чистота и величие, но…

– Сильви, – изрекла Анжела, – тебе надо уехать из Парижа, тебе нельзя больше встречаться с этим человеком…

– Именно это я и хочу сделать, – заверила Сильви, и ее прекрасные синие глаза сверкнули озорством. – Я сбегу из Парижа… Отправлюсь в Рим – по крайней мере, буду рядом с тобой. Ты – словно тихая гавань, где можно переждать шторм, от тебя веет безмятежностью и спокойствием. Кроме того, твой возлюбленный верит в идеалы и чистую любовь.

Анжела улыбнулась и, польщенная, чуточку порозовела лицом, что не укрылось от внимания Сильви Эрменсштайн.

– Да, Флориан – идеалист, – сказала Анжела. – В нем вовсе нет этой дерзкой напористости.

– А у Фонтенеля, по-твоему, она есть? Пожалуй, так. Только мне иногда кажется, что все мужчины почти одинаковы; конечно, Флориан составляет исключение! – Сильви запнулась, смутилась и добавила с сочувственной ноткой: – Милая моя девочка, ты заслуживаешь быть счастливой и, надеюсь, будешь. Ну а я