Наставник во Христе - Мария Корелли

– Пон-Пон – натурщица синьора Варильо, – произнес он. – Я думал, вы об этом знаете. Она ведь изображена почти на всех его картинах.

К Анжеле вернулась способность делать вдохи и выдохи.

– И только-то! – промолвила она и засмеялась.

Фонтенель чуть округлил глаза. Поразительное спокойствие! До чего, оказывается, наивна эта «гениальная женщина», можно ли быть такой простодушной? Однако на сей раз Фонтенель не высказал своих мыслей.

– Да, и только-то, – подтвердил он. – Другое дело, что художники, как правило, отдают дань прелестям натурщиц не только посредством кисти и красок.

– Это так, – согласилась Анжела без тени волнения. – Но Флориан совсем не похож на других мужчин.

От усмешки Фонтенель удержался – он ограничился глубоким, почтительным поклоном.

– Вам лучше знать, донна Соврани. Я уверен, что ваш жених заслуживает полного доверия. Сам я, разумеется, шалопай, однако, смею заметить, я не так плох, как вы думаете. Вашей подруге Сильви от меня вреда не будет.

Анжела посветлела лицом, с души словно камень свалился.

– Вы оставите Сильви в покое… – начала она.

– Конечно. Самой Сильви это не понравится, но я поступлю именно так. Завтра она покидает Париж – я узнал это через ее горничную. И зачем только вы, прекрасные дамы, нанимаете горничных? За двадцать, максимум за сорок франков любая из этих особ с радостью выдаст мужчине все тайны госпожи! Видите, как просто? И обходится в сущие гроши. Горничная Сильви – моя осведомительница. Ее преданность обусловлена не только гонорарами, но и тем обстоятельством, что я взял в камердинеры ее милого дружка. Этот молодой человек зависит от меня – я даю ему хлеб и кров. Вот почему я в курсе планов графини Сильви. Горничная сообщила, что на завтра назначен ее отъезд – и я примчался сюда, к вам. Сильви улизнула, ей угодно меня избегать. Что ж! Я отвечу тем же. Посмотрим, чем все кончится. Однако чутье подсказывает, что победителем выйду я.

– Никогда! – вскричала Анжела. – Вам не обольстить Сильви, не одурманить! Весьма вероятно, что верх возьмет она!

– Это будет неожиданно, – обронил маркиз. – Наш мир полон чудес, но такого в нем еще не случалось. Поклонитесь от меня прекрасной графине и скажите, что и я тоже покидаю Париж.

– Куда вы отправитесь? – вырвалось у Анжелы.

– Ох уж это женское любопытство! – усмехнулся маркиз. – Молния вспарывает тучу, а под натиском любопытства трещит по швам самая непоколебимая добродетель! Дражайшая донна Соврани, мой маршрут – это мой секрет, и вам его не выманить, сколь бы милы вы ни были. Однако я не тороплюсь, ночной поезд не умчит меня, равно как и утренний, в который, возможно, сядет ваша романтичная подруга, графиня Сильви. Дело в том, что в нынешнее воскресенье аббат Верньо читает проповедь. Я обещался прийти – и приду: это не повредит перед путешествием, ведь я надолго прощаюсь с Францией. Так что передайте графине мои уверения в совершеннейшем почтении, будьте так любезны.

Маркиз низко склонился над рукой Анжелы и обронил еще несколько малозначительных слов, после чего с достоинством вынес из мастерской свою элегантную персону. По лестнице он спускался, беззаботно мурлыча модный мотивчик.

После его ухода Анжела несколько минут провела в раздумье, затем подошла к бюро и написала графине письмо следующего содержания:

«Дорогая Сильви, дай расчет своей горничной. Она в сговоре с Фонтенелем и сообщает ему о твоих делах и планах. Фонтенель провел у меня полчаса и сказал, что останется во Франции по нынешнее воскресенье, а потом надолго уедет. Он обещал НЕ ТРЕВОЖИТЬ ТВОЙ ПОКОЙ. Я уверена, что ты этому рада. Мы с дядей отбываем в Рим на следующей неделе.

Анжела».

Запечатав письмо и сделав на конверте пометку «личное», Анжела позвонила в колокольчик. Явился лакей, ему было велено отдать письмо в собственные руки графини Эрменсштайн. Сбросив с души этот груз, Анжела взяла толстую папку с этюдами, перелистывая которые добралась до одного, под названием «Филлида и розы». Анжеле предстала обнаженная женская фигурка в розовых кущах, этюд был подписан именем «Флориан Варильо». Долго и внимательно изучала Анжела это произведение, отмечая, сколь упоителен контраст молочной плоти и лепестков – алых и белоснежных, сколь точно выверена каждая линия, каждое прикосновение кисти и карандаша к бумаге и сколь грациозна модель, подобная нимфе. Наклон ее головы должен был свидетельствовать о скромности, но подразумевал нечто иное. Уж не Пон-Пон ли позировала для этого этюда? Сердясь на себя, Анжела напрасно пыталась прогнать ужасное подозрение. До сей поры ее любовь была светла, как греза, но вот явилась тень, хотя и легчайшая. Точно так же внезапное облако, возникнув на ясном небосклоне, делает идиллический пейзаж унылым и неприветливым. Усомниться в чувствах Флориана – это ведь все равно что поставить под вопрос свое собственное существование на земле, думала Анжела. Она отправила «Филлиду» обратно в папку и стала ходить по мастерской взад-вперед, шаги были размеренны, мысли – тяжелы. Любовь и Слава – Слава и Любовь! У нее есть то и другое, но Обри Ли сказал, что судьба крайне редко преподносит женщине два эти дара. А вдруг Анжела обречена потерять один из них? Если так, который она предпочла бы оставить себе? Сердце кричало «Бери Любовь!», ему вторили телесные импульсы. «Нет, бери Славу!» – твердили разум и честолюбие, сокрытое в глубине ее души, между тем как нечто много выше и величественнее, чем сердце, разум и душа, нашептывало Анжеле: «Трудись! Господь велит тебе выложиться без остатка, не требуя награды ни в виде Любви, ни в виде Славы». – «Но, – возражала Анжела, – для женщины ведь Любовь необходима – без нее не будет полноты бытия». – «Какая именно Любовь? – допытывался въедливый внутренний наставник. – Преходящая или бессмертная? Искусство не знает различий между мужским и женским полом. Шедевр принадлежит вечности, неважно, мужчиной он создан или женщиной». Тяжкий вздох сорвался с уст Анжелы – он был следствием вот какой мысли: «Ах, даже если это и так, на прижизненное признание женщине нечего и рассчитывать. Вердикт выносят мужчины, а мужская похвала адресована, конечно, мужским достижениям». Тут же снова включился внутренний голос: «Мужская похвала? А как же Божий суд? Неужели тебе не хватит терпения дождаться Божьего суда, неужели не хватит веры, чтобы трудиться здесь и сейчас?» Анжела вновь вздохнула и подняла глаза. Ее взгляд скользнул по галерее, которая шла по периметру мастерской, занимая две