Наставник во Христе - Мария Корелли

стены, и наряду с другими музыкальными инструментами вмещала орган. Так вот между резными балясинами Анжеле предстало одухотворенное юное личико. Разумеется, это был Мануэль. Анжела улыбнулась: тех двух-трех дней, в течение которых она его наблюдала, оказалось довольно, чтобы в ней окрепли интерес и привязанность к этому мальчику.

– Вот ты где! – воскликнула она. – Мой дядя спит?

– Нет, он пишет письма в Рим. Поиграешь для меня на органе?

– Конечно! – Анжела почти взлетела по винтовой лестнице. – Только ведь ты целый день на ногах – неужели не устал?

– Я уже отдохнул, но действительно чувствовал усталость – ужасную усталость, ибо видел и выслушивал ложь и фальшь…

– Ложь и фальшь? – повторила Анжела, садясь за орган. – Где же они были?

– Главным образом в церквях, – молвил Мануэль. – Как печально, что люди, явившись в то или иное внушительное здание в поисках Христа, никогда Его не находят.

– Но ведь церкви построены, чтобы славить Христа, – возразила Анжела. Ее белые пальцы коснулись клавиш, извлекли один-два басовитых, торжественных аккорда в качестве вступления. – Почему ты решил, что Его там нет?

– Да разве может Он быть в подобных местах? – отвечал Мануэль. – Разве церкви пропитаны Его духом? Вспомни: ведь Христос вел земную жизнь в бедности. Он заповедал ученикам отказаться от богатства и не искать мирских похвал! А что делают священники? Они как раз мирских похвал ищут, повторяя вслух заповеди Христа, и уж точно получают за это деньги! Нет, в церквях Его нет – там пустота; наверное, пустота и в сердцах и душах тех несчастных, которые приходят в церковь за утешением!

Анжела ничего не ответила: ее пальцы блуждали по запутанным лабиринтам бетховенского соло для органа, и звуки – упругие, гулкие, гармоничные – падали в тишину мастерской, наполняя ее блаженным теплом; казалось, ритмично шуршат ангельские крылья, и самый воздух трепещет в умилении. Глубоко задумавшись, Анжела едва ли сознавала, какую вещь исполняет и хорошо ли это делает. Она помнила и знала только одно: что охвачена каким-то особенным вдохновением. Энергия, рожденная на дне души, вздымалась волнами, которые можно было, пожалуй, приписать внутреннему протесту. Впрочем, природа этой мощной силы оставалась неясна, и пыл, который Анжела чувствовала в каждой частице своего тела, вплоть до кончиков пальцев, был не ее собственный. Примерно то же испытывали, наверное, мученики, когда к ним подбиралось всепожирающее пламя. Ожидая беды, не сомневаясь, что она грядет, Анжела ощущала готовность преодолеть любые испытания, грозящие ее душевному покою. Она продолжала играть, аккорды накатывали, как прибой, и Анжела внимала им будто со стороны, будто это не она извлекла их из покорного инструмента. Ее состояние напоминало транс: мысли и видения теснились в ней и перед ней. И в этом полузабытьи, когда каждое из чувств обострено до предела, ей представлялся Мануэль, и его ясное, невинное личико с каждой минутой делалось светлее и лучезарнее. Свет, рожденный вовсе не солнцем, казалось, обитал в его зачесанных назад кудрях, создавая ореол; свет жил в чистом взоре, и улыбка, милее которой Анжеле еще не случалось видеть, трепетала на устах его.

– Твои мысли прекрасны и возвышенны, – тихонько заговорил Мануэль. – Их породила музыка. Хочешь, я расскажу, о чем ты думаешь?

Анжела кивнула, между тем как ее пальцы мягким касанием извлекли из инструмента финальные бетховенские ноты и по собственной воле взялись за ноты шубертовские, с их возвышенной печалью.

– Ты думаешь о том, как удивительно устроен мир, – начал Мануэль. – Ты думаешь обо всех прекрасных, непостижимых чудесах, которые Господь припас тем, кто возлюбил Его! Ты думаешь о Вере, Надежде и Мужестве; о божественной природе души и человеческом долге; о том, сколь отрадно воскликнуть «Отче!», обращаясь к Творцу целой Вселенной. Ты думаешь – нет, знаешь наверняка, – что каждый извлеченный тобой аккорд обязательно достигнет вечных сфер. Так и есть: аккорды, вызванные к жизни твоими прикосновениями к клавишам, летят прямо к цели; посланцы любящей и благодарной души, они несут во Вселенную самые сокровенные упования. По пути не затеряется не то что нота – даже ее отголосок, если, конечно, музыка идет от сердца. Ты думаешь о том, как хороша тихая, ничем не запятнанная жизнь, полная молитв и трудов; как приятно сохранять свою душу чистой и белой, как Божий свет; как сладостно, когда дух, обретаясь на земле, ежесекундно готов отправиться на Небеса. Ты думаешь о том, что никакие мирские блага, в том числе земная любовь и земное счастье, как бы хороши ни были сами по себе, не даруют столь совершенного покоя и отрады, какие душа находит в любви, служении и послушании Господу. А также в смирении, с каким принимаешь все, что Он тебе ниспосылает, в том числе страдания!

Анжела слушала, глубоко потрясенная, с колотящимся сердцем. Сколько в этом мальчике доброты и кротости – и как убедительно он говорит! Повинуясь чьей-то неведомой воле, Анжела продолжала перебирать клавиши. Тихий голос Мануэля приводил ее в трепет.

– Тебе теперь известно – и это доказывают даже первые удачные опыты ваших ученых мужей, – что действительно можно отправить послание на Небеса.

– На Небеса! – откликнулась Анжела. – Небеса так далеко! Правда, мы шлем сообщения даже на другой конец света, причем они быстры, как молнии, но обязательно должен быть тот, кто их примет…

– Небеса включают миллионы миров, – перебил Мануэль. – «В доме Отца Моего обителей много» [96]! Послания летят изо всех миров – во все миры, стремятся из обители в обитель! Не сомневайся: их есть кому принять, и ни ошибки, ни задержки никогда не возникает. Ваши ученые мужи давно бы это уразумели, если бы прониклись верой в слова Учителя: «Что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях» [97]. Впрочем, скоро вы все убедитесь, что это истинно так и что каждое ваше слово и каждая молитва достигает Господнего слуха.

– Моя матушка на Небесах, – выпалила Анжела. – Вот бы послать ей весточку!

– Весточка уже послана и получена! – убежденно сказал Мануэль. – Возможно ли, чтобы та, которую ты так любишь, не уловила твоего душевного порыва? Иначе не было бы ни малейшей пользы от любви и совершенное творение Господне имело бы огромный изъян.

Анжела убрала руки с клавиш и повернулась лицом к юному проповеднику.

– Значит, по-твоему, мы не теряем тех, кого любим? И они ежеминутно видят и слышат нас?

– Разумеется. Иначе любовь звалась бы не великим даром, а великой карой. А ведь Сам Господь и есть Любовь. Истинно любящие никогда не разлучаются, смерть