Наставник во Христе - Мария Корелли

они еще долго будут смаковать остроумные замечания в стиле Франсуа де Ларошфуко [105] или Мишеля де Монтеня [106], каковой стиль подразумевает при обличении пороков на словах фактическое их оправдывание. Пожалуй, ничто так не тешит людей, гордящихся своим интеллектом, как извращенная философия, согласно которой категории «добродетель» и «порок» – нечто вроде тарелок у циркового жонглера. То и другое он ловко удерживает на кончиках пальцев посредством вращения, а «философы» с той же ловкостью доказывают, как плавно, почти неосознанно сливается с пороком добродетель. «Нет осознания – нет греха, – твердит софист. – Тут все дело в равновесии». Допустим, это верно насчет щедрости – чрезмерная щедрость перетекает в экстравагантность, которая есть порок. Зато обратных примеров, когда порок становится добродетелью, лжефилософы привести не могут, ибо никогда этому не бывать. Порок есть порок, его неотъемлемое свойство – огрублять сердца и умножаться в них. «Ибо огрубело сердце людей сих, и ушами с трудом слышат, и глаза свои сомкнули, да не увидят глазами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и да не обратятся, чтобы Я исцелил их» [107]. А добродетель, имеющая духовную природу, требует постоянной работы души, вечной оглядки и острастки – не то переродится в порок. Мы забываем, что эволюция наша еще не завершена: из Зверя сотворил Господь Человека, наградил его мудростью, знанием и способностью учиться на ошибках. Теперь Господь ждет от нас, чтобы мы сами, своими силами, достигли высшей ступени развития – уподобились ангелам; таков Его дивный замысел. Мы же, будучи слабы, слишком охотно сбрасываем наши крылья, сиречь духовное начало, и скатываемся в звероподобное состояние; порой никакие увещевания не способны вытащить нас из трясины, где нам угодно барахтаться. Тем не менее должен настать – и настанет – Судный день специально для тех святых отцов, или «служителей мертвой буквы», которые хоть единым словом или многозначительным молчанием толкнули человека в мерзкое доисторическое болото. А что такие священники встречаются, причем нередко, этого отрицать никто не посмеет. Аббат Верньо, избрав целью веру своих слушателей (которая и так уже еле держалась на плаву), охотно и во множестве швырял в нее камни сарказма и добился своего – вера утонула. По сути, он принес не меньше вреда, чем религиозный фанатик, объявляющий еретиками людей, преданных Иисусу Христу, но не приемлющих авторитета Церкви. Фарисеи из христианского учения столь же напыщенны, лицемерны и узколобы, сколь и фарисеи, названные Христом «волками хищными» [108]. «Затворяете Царство Небесное человекам, ибо сами не входите и ХОТЯЩИХ ВОЙТИ НЕ ДОПУСКАЕТЕ» [109]. «Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония» [110]. Эти последние слова можно применить более чем к половине всех нынешних священнослужителей.

Итак, солнечным и кротким осенним утром кардинал Бонпре, помня о приглашении аббата Верньо, вместе с Анжелой и Мануэлем неспешно шел слушать его проповедь. Церковь Святой Девы Лоретанской была уже полна народу; если бы Верньо не озаботился зарезервировать скамью и не назвал смотрителю имя Феликс Бонпре, едва ли кардиналу вообще удалось бы попасть внутрь. Но вот всех троих впустили, и маленькая группа движется по центральному нефу, сообразуясь с медленным шагом кардинала, возбуждая любопытство всех и каждого. Кто этот отрок, недоумевали собравшиеся; отрок, который с таким достоинством идет за кардиналом, и откуда в его осанке столько благородства и скромности, и не удивительно ли, что в столь юные годы он печален и задумчив? Шептались и об «этой Соврани», обсуждали ее простое черное платье, легкий наклон головы, потупленный взор. Маркиз Фонтенель, всей своей вальяжной позой изображая безразличие к людям и событиям, сверкнул при появлении Анжелы карими глазами, ибо вдруг осознал, что эта хрупкая женщина презирает его. Весьма неприятный факт для маркиза – как для мужчины и как для представителя древнейшей фамилии, известной еще при Ричарде Первом, имеющей на гербе, в одном из полей, три белые лилии. О, французские лилии, символы чести, верности, истины и рыцарского благородства! Ныне вы попраны, растоптаны! Легкая фигурка в черном еще скользила по нефу, но взгляд раздосадованного Фонтенеля уже переместился на физиономию, глубоко ему отвратительную. Принадлежала она великому актеру Миродену, а ненавистна маркизу была по причине сходства с его собственной физиономией. Фонтенель исподтишка смотрел на правильное, чисто выбритое лицо, на густые кудри, точно так же, как у него самого, откинутые со лба, на блестящие, томные карие глаза, на губы, улыбка коих имела неотразимое обаяние. Конечно, в Миродене эти черты были опошлены подлым происхождением и сомнительной профессией, в случае же с Фонтенелем родовитость и воспитание как бы добавляли утонченности облику, достойному греческого бога. Маркиз сел прямее, отбросив брезгливую лень. «Вот во что, – подумалось ему, – я превращусь, если и дальше буду изнеживать и баловать себя телесно и нравственно». Все знали: хотя Мироден своим актерским дарованием приводит публику в экстаз, в частной жизни это человек недостойный. Его любовным связям нет числа, но ни разу он не был осиян спасительной благодатью высокой страсти, которая возносит до небес и мужчину, и женщину и украшает страницы скучной хроники самоцветами бессмертного чувства. Неужели он, Ги Беузэр де Фонтенель, в своих желаниях и амбициях нисколько не лучше, не благороднее, не выше Миродена? Неужели три лилии на его гербе ничего не значат? О Сильви он думал с нетерпеливым пылом, плененный ее грацией, синими глазами, смехом, который нежит слух, и улыбкой, которая ласкает сердце. Сильви казалась сотворенной из воздуха и лунных лучей, готовой растаять от прикосновения; маркиз воображал, что она, как конфетка, сама упадет ему прямо в рот. Он судил с мужских позиций – и что же? Неземное создание явило характер, схожий с алмазом твердостью, чистотой и непорочностью! Сильви доказала, что лестью ее не покорить, штурмом не взять. Она сдержала слово – покинула Париж. Маркизу это было известно от злополучной горничной, которая нынче прибежала к нему, обливаясь слезами, и объявила, что на хозяйку «нашел стих» и она уехала одна – совсем одна. Взяла с собой только арапчонка (он вроде пажа, из Бискры [111] вывезен), да мадам Бозье, которая еще в гувернантках у нее служила, да старика-дворецкого, который ее с детства знает. Фонтенель догадался: горничная, верная его шпионка, получила расчет не без участия Анжелы Соврани; он был сердит на Анжелу, но в то же время сознавал собственную низость. На подкуп служанки ради сведений о госпоже вполне мог пойти Мироден – это в его