Наставник во Христе - Мария Корелли

не властна над их душами. Если одна душа уходит на Небо, а другая остается на земле – что ж такого? Ведь, если бы эти двое жили в разных странах, они время от времени получали бы друг от друга весточки. То же самое они могут делать, когда их разлучает мнимая смерть.

– Каким образом? – выдохнула Анжела.

– А это уж пусть объясняют ваши ученые мужи, – Мануэль невесело улыбнулся. – Мне известно лишь то, чему учил Христос, а Он прямо говорил: даже воробушек не упадет на землю без произволения Отца нашего. «Не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» [98]. Вот и выходит, что нет ничего бесполезного и ничто не пропадает в мире, а раз так, значит, любовь, это величайшее благо, не может утратить того, что любит.

Необъяснимые слезы затуманили взор Анжелы. «Любовь, это величайшее благо, не может утратить того, что любит», – с какой кротостью Мануэль произнес эту фразу!

– Твои помыслы прекрасны и чисты, Мануэль. Ты сумеешь утешить всякого, сколь бы велика ни была его скорбь.

– Это мое главное упование, – отвечал мальчик. – Но ты пока не ведаешь скорби – она у тебя впереди.

Анжела вскинула взгляд.

– По-твоему, меня ждут страдания? – спросила она с дрожью в голосе.

– В этом можно не сомневаться! Еще не бывало на земле, чтобы человек, который хочет в одно и то же время сохранить в себе добро и добиться славы, не столкнулся с мучительным непониманием и жгучей душевной болью. Ибо разве не сказал Христос: «В мире будете иметь скорбь» [99]?

– Да, только зачем это нужно – вот чего я никак не уразумею, – медленно произнесла Анжела.

– Лишь затем, чтобы постичь и возлюбить Господа, – отвечал Мануэль; по интонации было ясно, как огорчает его недоумение Анжелы. – Затем, чтобы ты уверилась: смерть – не конец. Будет нечто лучше земной жизни, больше ее, выше ее! Человека ждет величие бессмертия, а за такое стоит побороться. «В мире будете иметь скорбь» – это так, но вспомни, как продолжается фраза: «Но мужайтесь: Я победил мир»!

Внезапно Анжела простерла к Мануэлю обе руки, порыв был неясен ей самой, жест, как всегда естественно-грациозный, выражал благоговение и смирение. Мануэль взял ее ладони в свои, тотчас отпустил и удалился без дальнейших слов – тихий, кроткий, деликатный.

Глава XIII

Церковь Святой Девы Лоретанской, со своими желтоватыми оштукатуренными колоннами, избытком картин и позолотой на всех сколько-нибудь годных для этого поверхностях, более походит на помещение для балов, убранное согласно вульгарному вкусу какого-нибудь нувориша, нежели на храм. Склонный к вычурности Блондель [100] – достойный последователь Реньо [101] – ответственен за исполненные драматизма фрески в часовне Евхаристии, а некто Орсель [102], не ведавший, что творит, – за бьющую в глаза роскошь часовни Святой Девы. От пафоса, громоздкости и блеска сбивается настрой, мысли переключаются с вечного на сиюминутное, и пузырями мозолей покрывается сама душа. Однако именно здесь можно наблюдать обитателей парижской преисподней. Они являются небольшими компаниями, принося легкий запах серы, эти бесы, упивающиеся своей адской сутью, эти сатиры, в чьих лакированных башмаках, кажется, умело спрятаны козлиные копыта и чьи портные наловчились кроить платье по-особому, чтобы не видно было хвостов. Впрочем, и копыта, и хвосты наличествуют – в этом можно не сомневаться. Здесь же, в церкви Святой Девы Лоретанской, время от времени выступает какой-нибудь прославленный тенор – заевшийся, избалованный поклонением. Из недр его бычьего горла льются дивные звуки; поистине, они могли бы вознести душу к Небесам, если бы слушатель не знал наверняка, что выводит их законченный мерзавец. Здесь же порой тучная дива какого-нибудь кафешантана, краса и гордость Елисейских Полей, со скрипом становится коленями на бархатную подушечку и читает молитвы. Зрелище поучительное: по лицу кающейся грешницы видно, сколь сладостны ей воспоминания о грехах; каждым наклоном головы, каждым движением накрашенных губ, каждым взмахом насурьмленных ресниц она заявляет, что намерена грешить и впредь. Словом, церковь Святой Девы Лоретанской – отличное место для персонажей из определенных кварталов парижского ада, ибо здесь удобно разыгрывать раскаяние и молиться напоказ. Церковь Святой Марии-Магдалины, с ее лаконичным фасадом и сдержанными оттенками внутреннего убранства, больше похожа на музей, лишенный смотрителя. В Нотр-Дам-де-Пари попахивает кровью убиенных архиепископов, а это, согласитесь, неприятно. Церковь Сен-Рош посещают в основном представители высшего общества, и среди них слишком много юных дев, которые приходят с невинной целью послушать орган. Девы эти еще не знают, что такое пудра и румяна, а значит, не представляют интереса для тех, чья жизнь – сплошные фальшивые краски, растянутый во времени маскарад. Ну а «Лоретта», как ее запросто называют, место самое подходящее: фальшь в облике и поведении прихожан едва ли удивительна там, где фальшью дышат сами стены. Вот среди этих-то неуклюжих колонн, под этим-то куполом (а точнее, поднятыми на верхотуру сгустками краски и позолоты) нередко раздавался звучный голос аббата Верньо. Его проповеди публика предвкушала, рассчитывая на остроумие пополам с высоким слогом. Главное было высидеть мессу, выдержать «Agnus Dei» [103] в исполнении упитанного тенора, который разливался соловьем, будто не гимн исполнял, а серенаду и не в храме Господнем, а в оперном театре. За тенором вступал бас, стремившийся бурным «Credo» [104] сокрушить своего вечного сладкоголосого соперника. Далее следовала скрипичная интерлюдия, затем соло на виолончели, наконец, духовые при вознесении Святых Даров положительно взрывали пространство своим ревом, усугубляя сходство всего действа с ярмарочным представлением. И как же приятно, стоически снеся эту нотную истерику, наблюдать, как на кафедру поднимается осанистый Верньо, ступая легко и упруго, несмотря на свои габариты: черная сутана застегнута до самого подбородка, на сытой, чисто выбритой физиономия читается ехидство, прикрытое благочестием, в глазах иронический блеск, весь облик как бы говорит: «Приветствую вас, о поднаторевшие в притворстве! Я и сам таков, и проповедь моя будет сплошным лукавством!» Речи аббата Верньо, произносимые с кафедры, были пародиями на проповеди – да-да, завуалированной сатирой, изобилующей двусмысленностями, которые так ценят парижане. Избегая прямых высказываний, Верньо вызывал восторг своей паствы – никто не мог до конца понять, что он имеет в виду, какую проводит мысль. Разумеется, слушатели не стали бы следовать наставлениям Верньо, будь он настолько наивен, чтобы всерьез учить их чему бы то ни было. Проповедь в истинном смысле слова? Нет, спасибо. Они пришли причаститься веяний времени, уловляемых тонким чутьем аббата Верньо. Их интересует его мнение о политической ситуации, а главное –