Наставник во Христе - Мария Корелли

стиле, но разве такой поступок к лицу маркизу Фонтенелю? И вот лицо – прекрасное, безупречное лицо – то вспыхивает, то бледнеет, а взгляд устремляется к Миродену, столь схожему с маркизом внешними чертами – и, увы, моральными качествами!

Маркиз был словно брошен в жерло бури, стихии, что зовется мессой; громоподобно гремел орган, скрипки завывали, виолончели рокотали, как морские буруны, с хоров ручьями лились отроческие и юношеские голоса. Клубился дым – это кадили ладаном; солнце пробивалось сквозь витражные стекла, пронзало благоуханные облака. И среди этого буйства и величия разум Фонтенеля вдруг начал рисовать образы и целые сцены. Например, Фонтенель как наяву видел прелестное личико Сильви: оно над ним склонялось с улыбкой ласковой и в то же время укоряющей, словно говоря: «Если ты меня любишь, освяти свою любовь хотя бы каплей благородства!» Подобные мысли были маркизу в новинку, он почти стыдился их, но прогнать не мог – во всяком случае, пока звуки мессы-бури бушевали вокруг него, гулко отзываясь в его теле. Поэтому маркиз облегченно выдохнул, когда все смолкло; тишина означала, что наступило время долгожданной проповеди.

Неспешно и уверенно взошел по ступеням кафедры аббат Верньо; теперь он озирал публику, сохраняя на лице невозмутимость, приправленную насмешливостью, – ему одному присущее, неподражаемое выражение. Аббат ждал, когда там, внизу, перестанут шелестеть страницами и подолами, покашливать, сопеть и шаркать, то есть когда установится относительная тишина. Возню публики аббат выносил с видом страстотерпца, но за нарочитой смиренной обреченностью угадывалось презрение. Аббат Верньо стоял, расправив плечи, левую руку водрузив на резной парапет. Именно на левой руке он обычно носил кольцо с великолепным бриллиантом. Сегодня кольцо отсутствовало, и белые холеные пальцы выглядели довольными, что избавились от его тяжести. Пожалуй, нет в человеке ничего более выразительного, чем кисти рук. Лицевые мышцы способны изобразить что угодно, лгут порой даже глаза – но только не руки. Их форма и жесты расскажут о характере больше, чем любая другая черта; о статусе человека можно судить по тому, каковы его руки в состоянии бездействия. В случае с аббатом Верньо его правая рука, не в пример левой, избавленной от драгоценного бремени, крепко сжимала небольшого формата Новый Завет в черном переплете, выражая готовность идти до конца. Недаром же самые наблюдательные из слушателей, поднявши взоры, обнаружили в лице и повадке модного проповедника нечто новое, приводящее в замешательство. Есть все основания полагать, что каждый человек имеет «ауру» – иными словами, неосознанно передает в мир свой внутренний настрой, в соответствии с зарядом и мощью коего либо привлекает к себе людей, либо отталкивает; так вот Верньо тем воскресным утром, сам того не ведая, сообщал о своем чрезвычайном волнении.

Отдельным слушателям стало не по себе; не желая поддаваться настроению аббата, а то и с целью вовсе сбить его с толку, они нервно покашливали. Нельзя, однако, напрягать горло до бесконечности, аббат же определенно решил начать свою проповедь не прежде, чем воцарится полная тишина. И она воцарилась, и Верньо открыл свою книгу. Держа ее так, чтобы всем было видно, он сразу взял нужный тон, ибо французский язык уже сам по себе дарует красноречие всякому образованному оратору. Голос аббата был звучен и глубок, и каждое слово отчетливо слышалось на всем пространстве переполненной церкви.

– Перед вами, – заговорил аббат Верньо, – некая книжица, вы все тешитесь уверенностью, будто изучили ее досконально. Смотрите, как она мала – ее можно прочесть всего за час. Это Новый Завет – последняя Воля, последняя Заповедь миру Иисуса Христа, распятого за Божественную Свою суть более восемнадцати веков тому назад. Я упомянул данный факт на случай, если вы о нем забыли. Принято считать, что эта книжка – послание Господа Бога и ключ Веры. Принято считать, что церковная доктрина построена на заветах, в ней изложенных, и что мы, люди, живем согласно святым текстам. Однако, хотя книжка эта, как я уже сказал, невелика и может быть прочитана за час, никто из собравшихся здесь в ней ничегошеньки не смыслит! Странно, не правда ли?

На этой фразе Верньо облокотился о парапет, и его выразительные, холодно-насмешливые глаза сверкнули, разом обозрев всех собравшихся.

– Да, это странно. Тем не менее я настаиваю: никто из вас понятия не имеет о том, что содержится в этом томике – основе Христианской Веры! Сами вы его даже не открывали, а все прочитанное для вас вслух нами, священниками, влетев в одно ваше ухо, тотчас вылетает из другого! Известно вам об этой книге, пожалуй, только одно: что это – Тайна, величайшая в мире, запечатанная, единственная по-настоящему достойная того, чтобы быть разгаданной даже ценою огромных усилий! Ибо не за горами время – возможно, оно уже пришло, – о котором пророчествовал святой Иоанн Богослов, за что и был записан в безумцы некими «умниками». Не за горами дни, о коих сказано: «Потрясены будут силы небесные, и смятение сделается на земле» [112]. Святой Иоанн говорил странные вещи, в частности, об этой книге им сказано: «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями. И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее? И никто не смог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее» [113]. Иоанна Богослова, как известно, называли безумцем, не видя разницы между безумием и вдохновением. Что ж, если его слова действительно доказывают его безумие, значит, есть повод усомниться в здравомыслии каждого из нас. Ибо святой Иоанн точно описал как нынешние времена, так и прискорбное наше безверие: НИКОГО НЕ НАШЛОСЬ ДОСТОЙНОГО РАСКРЫТЬ И ЧИТАТЬ СИЮ КНИГУ, И ДАЖЕ ПОСМОТРЕТЬ В НЕЕ. Впрочем, я не собираюсь рассказывать о семи печатях: они представляют собой семь смертных грехов, кои еще при первых мучениках замкнули книгу и, похоже, отпирать не намерены. Да, мы недостойны читать то, чего не разумеем; но и этот печальный факт я не стану сегодня мусолить. Мы привычно делаем вид, будто что-то смыслим в Священном Писании; а куда деваться, ведь так велят общественные устои! Но еще постыднее внушать себе и окружающим, будто мы хотя бы пытались жить по святым заповедям. Конечно, мы находимся под их влиянием, даже не сознавая этого, но самая суть заповедей Христовых окутана тайной для каждого