Наставник во Христе - Мария Корелли

– Может быть, это потому, – собравшись с духом, напрямик заговорила Анжела, – что ваша любовь не освящена честью?

– Честью? – повторил маркиз, поднимая безупречные дуги бровей. – Вы намекаете на брачные узы? Тогда сознаюсь: я не повинен в подобной наглости. Зачем восхитительной Сильви статус маркизы Фонтенель? Печальнейшая участь ждала бы ее, ибо, если бы действительно существовала маркиза Фонтенель, я изменял бы ей из принципа!

– Вы обманывали бы собственную жену? – изумилась Анжела.

– Естественно! Так принято в высшем свете. Любовь к своей жене – явление мелкобуржуазное. Что может быть абсурднее! Хорошим тоном считается пренебрегать женой и обожать любовницу. Схема проверена временем и гарантирует мужчине идеальный баланс в жизни: с одной стороны, бесконечное нытье, с другой – бесконечное наслаждение.

Фонтенель усмехнулся, во взгляде его сквозил сарказм.

– Вы говорите серьезно? – спросила Анжела.

– Никогда в жизни я не был более серьезен, – ответствовал маркиз. – Всем сердцем я жажду осчастливить нашу бело-розовую Сильви; я уверен, что мне бы это удалось. Если бы я позволил себе такую глупость, как женитьба, если бы опустился до столь прозаического поступка (кстати, мой садовник сделал это не далее как вчера), я выбрал бы особу, до тонкостей постигшую науку ведения домашнего хозяйства, и, уж конечно, не стал бы вон из кожи лезть ради ее счастья. Мадам маркизе пришлось бы удовлетвориться организацией обедов, муштрой прислуги и подбором все новых модисток и портних. А вот Сильви, с ее полуэльфийской-полуангельской сутью, достались бы поэзия и лунный свет, цветы, клятвы, музыка – словом, все упоительные пустячки, все наслаждения, несовместимые с браком. Будь вы гимназисткой, донна Соврани, я бы с вами так не говорил, это было бы неправильно. Такие речи сильно отдают лордом Байроном, Метерлинком, Генрихом Гейне и прочими коварными типами, внушают, по выражению добродетельных гувернанток, «les idees folles» [95]. Но вы, донна Соврани, художница, причем выдающаяся, вы меня поймете. Кстати, вы ведь замуж не собираетесь?

– Если будет угодно Богу, я через год стану женой Флориана Варильо, – отвечала Анжела. – Неужели вам это неизвестно?

– До меня доходили слухи, но я не верил, – беззаботно произнес Фонтенель. – Нет, вы не станете женой этого Флориана! Даже не говорите мне об этом. Ибо в супружестве с ним вам уготованы горькие сожаления. Вы созданы отнюдь не для брачных уз. Будь вы простушкой без капли лоска, я сам сказал бы вам: срочно венчайтесь, для вас это единственный путь. Но вы – то, что вы есть; вы обаятельны и талантливы. Что вы рассчитываете обрести в браке? Защиту? Поверьте, любой мужчина, которому хоть раз выпала честь оказаться в вашем обществе, станет вашим защитником, повинуясь одному только инстинкту. Или вам необходимо уважение? Вы его не обретете, ибо сам институт брака прогнил насквозь – совсем как Военное министерство Франции.

Маркиз усмехнулся и с видом неисправимого шалопая запустил пальцы в свою шевелюру.

– Я не согласна, – произнесла Анжела, чувствовалось, что она сердится. – Я никогда не разделю ваших представлений о жизни. И вообще, женщины иначе смотрят на брак…

– О да – и поэтому мне жаль их, милых бедняжек, – отвечал маркиз. – Они сами закрывают себе путь к наслаждениям. А теперь вообразите на минуту, ЧТО теряет ваша подруга Сильви! Она теряет преданного, пылкого и страстного любовника, который потакал бы всем ее прихотям, холил бы и лелеял ее. Да она жила бы словно в сказке! Я ведь уже придумал, как убрать ее будуар: сплошь слоновая кость и белый атлас, кругом цветы, мягкий теплый свет льется в окна… Вообразите: поздний летний закат, солнечные лучи слегка румянят нежное бело-розовое личико Сильви, которая одета в облако кружев, как и подобает сильфиде! Вы ведь художница, мадемуазель Соврани, вам дано запечатлевать на холсте настоящее волшебство! Я же без смущения говорю: этот образ занимает все мои мысли, греет меня сознанием, что есть место красоте и утонченности даже в нашем мире, который давно надоел мне, ибо уродлив. Теперь вы согласны, что сделать из такого воздушного создания экономку, заставить Сильви вести расходные книги было бы недостойно – все равно что отсечь крылья ангелу небесному и отправить его на кухню, чтобы стряпал для меня ужин!

– Своими сомнительными аргументами вы только распаляете свой нрав да тешите самолюбие, – отвечала Анжела. – Где здесь принципы? Как вы до сих пор не уразумели, – гневным взором Анжела буквально пригвоздила маркиза к месту, – что Сильви целомудренна и чиста? Почему вы стремитесь переиначить ее натуру?

Фонтенель встал и разок-другой прошелся по комнате, прежде чем ответить.

– Похоже, вы никогда не поймете меня, – наконец констатировал он, становясь напротив Анжелы. – Впрочем, я и сам себя порой не понимаю. Конечно, Сильви целомудренна и чиста, мне это известно. Я не был бы так одержим ею, если бы не эти качества. Но ведь она их не утратит, если я стану ее любовником. Я говорю так, потому что не сомневаюсь: она будет мне верна.

– Она-то, разумеется, будет верна – чего не скажешь о вас! – отчеканила Анжела, охваченная негодованием. – Вы ждете верности от Сильви, а за собой оставляете право развлекаться с другими женщинами. Односторонний получается контракт, не находите?

Маркиз и бровью не повел.

– Таковы все любовные связи, – заявил он. – И не мною так заведено! Женщина все, что имеет, дарит одному мужчине; мужчина раздает себя по чуть-чуть, зато многим. Не моя вина, что и я сотворен как другие. Вы вот рассердились, донна Соврани; ваш взгляд смущает меня. Вы горой стоите за свою подругу, чем вызываете мое восхищение. Но подумайте, к чему эта строгость? Я не хуже вашего Варильо.

Анжела вздрогнула и густо покраснела:

– Не хуже Варильо? На что вы намекаете?

– На некую Пон-Пон. О, это весьма полезная особа! Ума не приложу, как бы Варильо без нее обходился. И тем не менее Пон-Пон – она Пон-Пон и есть.

Маркиз умолк, он держал паузу, пристально глядя в лицо Анжеле.

– Я прошу вас объясниться, – произнесла она ледяным тоном. – Я не понимаю, что вы имеете в виду.

От Фонтенеля не укрылась внезапная мертвенная бледность, которая пришла на смену яркому румянцу, отметил насмешник-маркиз и то обстоятельство, что Анжела поджала губы. Ему стало даже немножко совестно – зачем он поднял тему? Зато нашло выход его раздражение. Маркиз злился, во-первых, потому, что Сильви от него ускользнула, но еще неприятнее была ему донна Соврани, которая если не