Наставник во Христе - Мария Корелли

силу, – как прискорбно, что именно ты написала этот портрет! Он производит сильное впечатление – сильное до болезненности. Для обобщенного образа священника ты ведь могла бы избрать какое-нибудь другое лицо! Я понимаю, ты не в меня метила; но, не зная твоей конечной цели…

Кардинал умолк, и Анжела, мигом очнувшись (до сих пор она витала бог весть где), подхватила его фразу:

– Ты не знаешь моей цели, дядя Феликс? Милый дядюшка, я сама очень смутно ее себе представляю! Некая сила, противиться которой я не могу, велит мне работать над этим полотном. Меня как будто снедает внутренний жар, твердит мне: заверши начатое! Тебя огорчил мой выбор типажа? На самом деле выбирать было не из чего. Практически все священники именно таковы, как этот, мной изображенный. Я не пропускала ни одной воскресной мессы, я ходила по разным церквям, надеясь, что мне встретится лицо, дышащее благородством. Тщетно! Я стала искать лицо хотя бы просто добродушное и честное – но и такого не обнаружила. Кончились мои поиски тем, что я уверилась: служить Господу идут главным образом худшие человеческие экземпляры – худшие как в смысле нравственности, так и в смысле интеллекта. Поняв это, я ощутила глубокую скорбь и отвращение. Не суди меня слишком строго, милый дядя. Мне кажется, что я должна завершить это полотно, что оно преподаст людям важный урок. Может быть, я потерплю неудачу; всякий ведь волен заявить, что, будучи женщиной, я не в силах оказывать сколько-нибудь существенное влияние на своих современников. Как бы то ни было, попытаться надо! Если бы все священники походили на тебя, дорогой дядя Феликс, жизнь была бы иной. Но ты постоянно забываешь, что являешься исключением из общего правила; ты не ведаешь, до какой степени ты не похож на других! Еще перед демонстрацией этюда я предупредила, что ты его, пожалуй, не одобришь и осудишь меня. Что ж, воля твоя. Сейчас, когда речь идет о моем полотне, ничто – даже запрет самой Церкви – не удержит меня, не вынудит отказаться от замысла, который родился и созрел в моей душе!

Анжела говорила пылко и страстно; кардинал не ждал такого, он удивлялся и тревожился. Ему было известно, что пламя, горящее в гениальных людях, неугасимо и всепожирающе; однако доброму Бонпре и не снилось, с какой мощью бушует оно в этой вот хрупкой юной женщине, которую он любил с почти отеческой нежностью. Он хотел заговорить, но его опередил аббат Верньо:

– Донна Соврани в своем этюде не погрешила против истины, и мне непонятно, откуда взялись возражения у вас, дорогой Бонпре, – у известного правдолюбца. Если донна Соврани действительно поставила себе высокую цель, так пусть идет к ней своим собственным путем. Я лично разделяю ее мнение о французских кюре – они, как правило, омерзительны и стоят разве что одной ступенькой выше своих итальянских и испанских собратьев. Но можно ли ожидать иного? Железная рука Рима не дает своим слугам приблизиться к прогрессу; они лгут на словах и в делах и, подобно лицедеям на подмостках, вынуждены гримировать свои физиономии, чтобы паства «скушала» их ложь. Но, когда румяна и белила смыты, лицедей от религии столь же гадок, сколь и тот, что кривляется на ярмарках! Донна Соврани застала этого конкретного кюре врасплох, когда он еще не напустил на себя благообразие, когда не горели огни рампы. Ну а вы что скажете, мистер Ли?

– Я всегда знал, что донна Соврани – вдохновенная художница, – начал Обри Ли вполголоса. – Вдохновенность же обязывает открывать людям свои убеждения, не страшась не потрафить вкусам большинства. «Слуга Иисуса» – это смело провозглашенная горькая правда.

Анжела осталась безучастной к похвале. Она лишь печально взглянула на своего дядю, который хранил молчание, без лишних слов убрала с подрамника провокационный этюд и поставила на его место новый.

– Это портрет архиепископа, – пояснила Анжела. – Не стану сообщать, в каком диоцезе он несет служение. Он очень богат и чрезвычайно эгоистичен. Подпись к этюду следующая: «Боже, благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди» [68].

Верньо не смог удержаться от смеха: он лично знал изображенного. Лоснящаяся физиономия, маленькие глазки, утопающие в подушках толстых щек, самодовольная улыбка, бычья шея, тяжелый подбородок – все свидетельства сытой, комфортной жизни были переданы мастерски. «Схватила» Анжела и самое главное – общее впечатление чванства и фальшивой набожности. Аббат Верньо долго смотрел, наконец отвесил Анжеле неглубокий, но почтительный поклон:

– Милая Соврани, как художница вы очень, очень выросли! Каких высот вы достигли с той поры, как в прошлый раз посещали наш город! Ваша кисть тверда, ваш взгляд цепок. Скажите, вы показывали работы, выполненные вами за минувший год, своим французским собратьям-художникам?

– Нет, – отвечала Анжела. – Никто не увидит ни одного этюда, пока вся картина не будет завершена. Таково мое решение.

– Чем же оно продиктовано, могу я узнать?

Анжела покраснела, но вспышка, вызванная приступом негодования, тотчас прошла.

– Все очень просто. Так называемые собратья-художники крадут мои идеи, используют их, не мешкая, для своих картин, а потом, когда я демонстрирую готовое произведение, меня же в подражании и обвиняют. Аргумент всегда один: женщины, мол, лишены воображения. В моей жизни была пара таких случаев, но на сей раз никто не представляет моего замысла.

– Так-таки и никто? Даже синьор Варильо?

– Даже синьор Варильо. – Анжела чуть улыбнулась. – Я хочу удивить его.

– Чем же? – подал голос кардинал, очнувшись от нерадостных дум.

Анжела снова вспыхнула.

– Я на деле докажу, что женщине под силу создать выдающееся произведение искусства. Да, поистине выдающееся – задуманное с размахом, исполненное с блеском.

– Разве синьор Варильо, зная вас, еще сам в этом не убедился? – съязвил Обри Ли.

– Конечно, он меня поддерживает и хвалит, – поспешила заверить Анжела: ей пришло в голову, что, увлекшись, она открыла некую нелестную подробность о нраве своего жениха. – Просто он ведь тоже – мужчина, иными словами, имеет предвзятое мнение о женщинах и об их месте в мире…

– И это место – ровно то же самое, какое отводилось женщинам на заре цивилизации, когда их ценили менее, чем домашний скот? – с усмешкой уточнил Обри Ли.

– Кстати, эта идея еще не везде изжита, – заметил аббат Верньо. – Например, в Германии и Швейцарии женщины терпят притеснения и работают на износ. Определенно, у коров жизнь куда приятнее; они и сами выглядят гораздо более ухоженными. А мужья этих несчастных тружениц целыми днями прохлаждаются в кафе, курят да играют в домино. Большинству представителей нашего пола очень импонирует варварское представление о