Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

не чувствовал: эти их священные палочки с тайными знаками, лесной хорал и чужая вера сбивали мне все ориентиры. Я взглянул на Дэймена — а у Дэймена был совершенно растерянный вид.

— Эдна, — спросил Рошер, — а ты докладывала? Ребята, вы доложили ему? Вы доложили, что Эдна в походе тоже…

— Это попытка бунта, — сказал Триэлл. — На базе измена.

И в этот момент в гостиную очень удачно заглянул посыльный.

— Мессир полковник, разрешите обратиться! Телефонировали с пропускного пункта: они видят моторы с гостями.

— Это послы! — в ужасе и ярости выдохнул Триэлл, хватаясь за кобуру пистолета. — Мы не можем их принять! Это опасно! Предательство! Немедленно дай знать Оурсу и Шерси!

Дэймен съёжился и закрыл ладонью глаза. Мне тоже хотелось, но я не мог не смотреть на Триэлла, мне уже казалось, что он впрямь опасен. И вдруг неожиданный тонкий побег лианы, выросший, по-моему, прямо между досками пола, обвил Триэлла поперёк живота, прихватив и руки — и притянул к стулу.

— Эдна! — завопил Триэлл. — Что ты делаешь⁈ Ты с ними заодно⁈

— Некроманты не чувствуют, — сказала Эдна. — Или почти не чувствуют. Но я это чувствую… я уже второй раз это чувствую.

Два побега выросли уже из стула. Привязали Триэлла, как гибкими тросами.

— Эдна! — прорычал Триэлл, пытаясь освободиться. — Мерзавка! Предательница! Шлюха ада, чтоб ты сдохла, выпусти меня сейчас же! На Святую Землю работаешь, тварь⁈

Я встал из-за стола, подошёл к Триэллу и попытался как-то рассмотреть зло в нём — но вообще не видел. Только что-то смутное… серое…

— Эдна, — сказал я растерянно, — с тобой было как-то не так…

— Я снова слышала этот голос, — сказала Эдна. — Но Отец и государь прикрыли меня, у меня есть что-то вроде иммунитета. Тварь, которая напала на меня, сегодня утром попыталась ещё раз.

— А на него вчера, — сказал Лэрик.

— Что? — удивилась Эдна.

— Вчера, я думаю, — сказал Лэрик. — Когда он запретил Дэймену сюда соваться и сказал, что из-за нас люди сходят с ума. Уже был слегка не в себе, а сегодня совсем съехал с катушек.

— Эх, — вздохнул Тэшлин. — Я почему-то надеялся, что мы такого больше не увидим…

— Э… вы простите, конечно, — подал голос посыльный, — а мне-то что делать? Тут люди государя будут с минуты на минуту…

— Встречать людей государя, — сказала Глейза ласково. — Тэшлин, Хоран, друзья мои, пожалуйста, побудьте с мессиром полковником. Мы встретим послов и подумаем вместе с ними, как помочь бедному мессиру Триэллу…

— Ведьма! — прошипел Триэлл. — Гадина, предательница!

Но белого огня в его глазах я не видел — и вообще он выглядел сбрендившим, а не одержимым.

— Плохо всё, — горестно сказал Дэймен.

— Тебе точно не в чем себя упрекнуть, — сказал я. — Если бы не ты, вообще неизвестно, как бы всё обернулось.

— Валиен, ты б ботинки надел, — сказал Рошер. — Послов босиком встречать и холодно, и неприлично.

— Держи, — сказал Хоран, протягивая мне мои ботинки. — Ещё б тебе гимнастёрку чистую…

— Уже не успеем, — сказал я. — Где её искать-то…

— Побежали, ребята, — сказал Лэрик. — Прямо чувствую: сейчас уже пора.

— Идите-идите, — сказала Эдна. — Я буду здесь.

Триэлл выдал сквозь зубы такие слова, что я бы не взялся их повторять даже мысленно. Это уже очень здорово походило на одержимость.

— Валиен! — сказал Лэрик. — Пожалуйста!

Я кое-как всунул ноги в ботинки — и мы выскочили в холодное туманное утро.

Глава 15

И как раз попали на торжественное построение пограничников. Одна красота. Бойцы стояли вдоль казарм идеальным строем, отдельно — несколько парней, у ног которых сидели громадные учёные псы. На мачте над главным корпусом базы реяли голубое знамя Прибережья и зелёное с золотом перелесское. Три мотора, роскошных перелесских «Урагана», о которых мой отчим говорил с досадой, потому что завидовал малость их проходимости и мощности, медленно въехали на гравийную дорожку — и старшие офицеры пограничников замерли, отдавая честь.

Вот в эту-то строгую военную красоту мы и вывалились.

Четверо встрёпанных и замученных обормотов в помятых гимнастёрках, взъерошенные, бледные — и торжественности на нас, как на ёжике перьев.

Старшие офицеры перелесцев взглянули на нас — и им, наверное, стало за нас мучительно стыдно. Они тут же сделали служебные лица в сторону прибывающих гостей.

А моторы подплыли к строю и остановились. И первым из мотора выскочил худенький шкет, как мне померещилось, нашего возраста, в лётной кожанке и галифе, с такими светлыми и лёгкими взлохмаченными волосами, что показался мне седым одуванчиком.

Выдал какой-то почти цирковой жест пограничникам — ну вот, как акробат на параде-алле, не знаю как ещё определить. Улыбаясь!

— Прекрасные мессиры перелесская армия — привет! От имени побережья: мы любим вас всех!

И хмурые перелесцы заулыбались в ответ. Ну вообще-то да…

Вот знаешь, я никогда не видел парня с лицом настолько безобразным и настолько симпатичным сразу. Даже как-то теряешься, когда смотришь.

Узкое лицо, длинный нос, очень тонкие губы, а рот большой. Бесцветные глаза маленькие, да ещё и щурится, брови такие белёсые, что не видно их. И при этом вот — улыбка яркая, на щеках ямочки, глаза блестят. А ещё движется очень ловко и легко — весь светлый и лёгкий, как птица.

— Счастливы приветствовать… — начал перелесский чин.

А этот парень тронул его за локоть на бегу, кивнул — и через миг возник перед нами. И от него пахнуло, как из паровозной топки! Жаром чистого Дара редкой мощи.

— Золотые мои, — сказал он нам, — я так рад вас видеть! Я так рад видеть вас живыми.

И у меня резонанс с ним — тут же. Он говорил ровно то, что думал.

Высочества даже растерялись немного. А он протянул им руки — и они так и пожали, совершенно не по этикету: Лэрик левую, а Глейза — правую.

— Я же сам хотел за вами лететь, вестники Божьи, — сказал этот парень. — Да чтоб мне провалиться, если б мы не отбились от жрунов! Видали мы жрунов! Я чуть-чуть не успел — и всё это время сам себя жрал. Я… я очень хотел вас видеть, ребята.

— Чудо, — сказал Лэрик, — а ты вообще кто?

— А я вообще Гелхард, — сказало чудо. — Гелхард Прибережский. Мы представляем для вас Прибережье, золотые мои, я и Жейнар… э, они подойдут через полчаса, копуши. Неважно. Моя матушка и государыня не спала две ночи от тревоги, в мире слишком много бед… а мне всё время казалось, что вы в опасности. Ну всё, вы здесь, живые, дивно.

Понятно, что мы не узнали. На наших газетных