Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера - Галина Леонидовна Юзефович

Почему? Ответ очевиден: дело не в экономии, а в скорости, которая перевешивает все прочие соображения. Даже сегодня, когда плотность железного занавеса, отделяющего Россию от остального мира, понемногу увеличивается, чем дольше издатель тянет с выходом книги на русском, тем больше людей купят и прочтут ее в оригинале или в переводе на английский. Если же мы имеем дело с книгой долгожданной или, тем паче, с долгожданным продолжением любимой книги, терпением аудитории и вовсе не стоит злоупотреблять. Как результат, предпочтение отдают не тому переводчику, который сделает по-настоящему хорошо, а тому, кто сделает минимально приемлемо и при этом максимально быстро.

Более того, очень часто именно фактор скорости оказывается решающим при выборе издательства, которому доверят перевод правообладатели. В случае писателей-суперзвезд с иностранными издателями по большей части взаимодействуют не они сами, а их агенты, которые в первую очередь руководствуются соображениями коммерческими. А это значит, что с большой вероятностью права на книгу достаются не тому, кто ее больше любит и готов всю душу вложить в работу с текстом, а тому, кто сможет обеспечить лучшие финансовые показатели. И в этом вопросе, как мы уже выяснили, скорость выпуска играет существенную роль.

Раз коммуникация идет не непосредственно с автором, а с его агентами, то и контроль качества перевода по большей части оказывается формальным. Никто не заказывает независимую экспертизу переводов, как это нередко делают менее «кассовые» писатели. Так, известно, что лауреат Нобелевской премии по литературе, американка Тони Моррисон забраковала первый русский перевод своего романа «Возлюбленная», и издателю пришлось начинать весь процесс сначала. Многие авторы – например, Донна Тартт – просят согласовать с ними кандидатуру переводчика. А вот, скажем, Стивен Кинг, большая часть романов которого переведена на русский в диапазоне от «посредственно» до «совсем плохо», в процесс традиционно не вмешивался – вернее, не вмешивались его агенты: цифры продаж их устраивали, а остальное не волновало.

В отличие от своих коллег, работающих с книгами попроще, переводчик большого международного бестселлера почти никогда не имеет права напрямую взаимодействовать с автором. Он не может задать ему уточняющие вопросы или посоветоваться, как лучше передать те или иные реалии, – эта практика, считающаяся нормальной в большинстве других случаев, переводчикам Джоан Роулинг или Стивена Кинга недоступна.

Иными словами, рассчитывать на то, что к «громкой книге» издатель отнесется с бо́льшим вниманием и почтением, чем к «просто книге», увы, не следует. Чем нетерпеливее читатель ждет новинку, тем выше вероятность, что получит он ее в переводе, мягко скажем, далеком от идеала.

Идеальный – как в детстве

Но существует ли он в природе – идеальный перевод? На протяжении большей части истории люди отвечали на этот вопрос утвердительно, и главным доказательством их правоты служила Септуагинта. Этот первый перевод Библии на греческий язык был, по преданию, подготовлен семьюдесятью старцами (собственно, отсюда и название – Септуагинта, то есть буквально «семьдесят») между III и I веками до н. э. в Александрии по заказу кого-то из царской династии Птолемеев. Каждый из старцев работал самостоятельно, запершись в собственной келье, но по завершении трудов выяснилось, что все семьдесят получившихся текстов совпадают между собой с точностью до буквы. Этим явленным чудом Бог словно бы лично заверил перевод, подтвердив: да, он идеален. Он полностью конгениален, а значит, тождественен оригиналу. В сущности, теперь он и есть оригинал.

Однако уже в Средние века, когда христиане Западной Европы впервые задумались о переводе Библии на современные языки, тезис о единственно возможном «идеальном» переводе начали подвергать сомнению. Ведь соответствующие слова в разных языках значат все-таки немного разное, а еще существуют разные стилистические регистры и разные способы донести одну и ту же мысль…

В числе первых всеми этими вопросами задался великий религиозный реформатор, а по совместительству переводчик Библии на немецкий язык Мартин Лютер – его интересовало, в какой, к примеру, манере должен разговаривать ангел, пришедший сообщить Богородице о непорочном зачатии. Как в точности он обратится к Марии – «благодати полная»? Красиво, но люди так не говорят… Или «благословенная», что все же звучит понятнее и современнее? Или даже просто «милая Мария», как сказал бы обычный немец на улице? С точки зрения языка и смысла все варианты возможны – так как же выбрать наилучший?..

Дирк Юрриан Слейтер. Портрет Мартина Лютера. 1853–1857 гг.

The Rijksmuseum

Начиная с раннего Нового времени, по мере отмирания в Европе латыни как единого общеевропейского языка науки и культуры, размышления о переводе становятся одним из важных направлений культурологической мысли. В 1813 году немецкий философ и теолог Фридрих фон Шлейермахер сформулировал два ключевых подхода к литературному переводу: «Либо переводчик оставляет в покое писателя и заставляет читателя двигаться к нему навстречу, либо оставляет в покое читателя, и тогда идти навстречу приходится писателю»[10]. А полутора столетиями позже, уже в ХХ веке, крупнейший теоретик перевода Лоуренс Майкл Венути предложил для двух этих методов термины, ставшие сегодня общепринятыми. Перевод, в котором двигаться навстречу автору приходится читателю, он назвал «отчуждающим», «остранняющим» (foreignizing). Тот же, где движение происходит в обратном направлении, – «присваивающим» или «одомашнивающим» (domesticating). Первый тип перевода, таким образом, подчеркивает, педалирует тот факт, что читатель держит в руках текст, изначально написанный на другом языке. Второй, наоборот, этот факт максимально затушевывает. Конечно, между предельным «отчуждением» на одном полюсе и тотальным «одомашниванием» на другом лежит огромное пространство возможностей, но именно между этими полюсами движется переводчик в поисках того самого наилучшего варианта, которого доискивался Лютер, переводя речь ангела.

А теперь, обогащенные всей этой премудростью, давайте обратимся к нашим любимым переводным книжкам «из детства». Вспомним блистательные повести Астрид Линдгрен в переводе Лилианны Лунгиной. Неповторимого Сэлинджера от Риты Райт-Ковалевой. Безупречного «Винни-Пуха» в пересказе Бориса Заходера. «Дон Кихота» Николая Любимова. Все эти книги давно стали фактами русской культуры в той же мере, что и книги, изначально на русском языке написанные. Неудивительно, что мы болезненно воспринимаем попытки перевести «Над пропастью во ржи» или «Карлсона» заново – для многих это примерно так же дико и даже кощунственно, как пытаться «осовременить» или «переписать» Чехова или Лескова.

При всем методологическом и стилистическом разнообразии у русских переводов Линдгрен, Сэлинджера, Милна, Сервантеса есть нечто общее. Все они делались в ситуации практически полной изоляции от внешнего мира. Количество читателей, имевших возможность сопоставить перевод с оригиналом, измерялось, в лучшем случае единицами тысяч – примерно столько набралось бы в двухсотмиллионном СССР людей, достаточно хорошо знавших иностранные языки и при этом имевших свободный доступ к