Берингов пролив - Алексей Соломатин

Прошло минут двадцать. Роб окликнул их:

— Здесь! Смотрите!

Они поднялись. Между двумя валунами зияла щель — узкая, чёрная, уходящая вглубь. Роб уже присел, светил фонариком.

— Видите? Это явно рукотворное.

Элиас наклонился, осмотрел края. Потом провёл ладонью по камню, поднял горсть снега, понюхал.

— Нет, — сказал он коротко.

— Что «нет»? — Роб не понял.

— Это природное. Просто трещина. Камень тут слоистый, он лопается сам. А если бы копали люди, здесь были бы следы инструмента. Сколы. Царапины. Тут ничего нет.

Роб разочарованно выдохнул. Ольга посмотрела на координаты ещё раз. Они были рядом с точкой, но не точно в ней. Нужно было искать дальше.

— Ты нервничаешь, — сказала Ольга тихо.

— Я просто хочу, чтобы это наконец закончилось, — ответил Роб.

— Тогда не торопись.

Ольга достала распечатку копии старой карты — ту, где они с Робом видели совпадения. На ней были отметки, грубые, старые, как будто бумага сама устала.

— Смотри, — сказала она Робу. — Мы всё время думаем «координатами». А он думал «направлением». Если ряд лип задавал направление начала Алеутских островов, а дуб указывал на Эклутну, значит, дальше должно быть что-то рядом с водой, но не на берегу. Там, где можно спрятать. Там, где будет естественная защита.

Элиас посмотрел на карту, потом на склон.

— Русские тут не только молились, — сказал он. — Они копали. И не всегда там, где «удобно». Они копали там, где камень позволяет.

Элиас не спешил. Он снова пошёл вдоль склона, но теперь медленнее, трогая камни, как врач проверяет пульс. Останавливался, прислушивался, двигался дальше. Роб и Ольга шли за ним молча — уже без энтузиазма, просто потому что отступать было некуда.

Элиас остановился у участка, где снег лежал странно: не ровным слоем, а рыхлой кучей, будто его постоянно сдувало и он оседал заново. Вокруг — обычный плотный снег, а здесь — как пух.

Он присел, убрал снег рукой. Под ним был не камень, а мелкий щебень, перемешанный с землёй.

— Смотрите, — сказал он. — Снег не держится. Значит, снизу идёт воздух.

Роб наклонился:

— Тёплый?

— Не тёплый. Просто движение. Где движение — там пустота.

Элиас достал из кармана маленький фонарик, посветил в щель между камнями. Свет ушёл внутрь и не вернулся. Это была глубина.

Роб откинул ещё немного снега и наткнулся на доску. Чёрную, мокрую, но целую.

— Она не сгнила, — удивился он.

Элиас пожал плечами:

— Здесь сухо и холодно. Дерево консервируется. Если вход завалило быстро — оползень, камнепад, лавина, — то внутрь не попадает влага. Снег сверху как крышка. Воздух ходит, но медленно. Дерево не гниёт — оно высыхает. Здесь постоянный холод. Я видел брёвна, которым сто пятьдесят лет, и они как новые.

Ольга подошла ближе, чтобы рассмотреть доску. Она была покрыта тонким слоем льда, но структура дерева сохранилась. Не было ни плесени, ни трухи.

— А почему вход обнажился только сейчас? — спросила она.

Элиас кивнул на склон выше:

— Ледник тает. Каждый год быстрее. Снега меньше зимой. Больше дождей. Мерзлота уходит. Земля сползает. То, что было закрыто сто лет, открывается. Климат меняется — земля выдаёт секреты.

Ольга приложила ладонь к щели между камнями. И правда — едва заметное движение, как дыхание.

— Это может быть трещина, — сказала она.

Роб подошёл ближе, присел.

— Это штольня? — спросил он.

Элиас откинул ещё немного снега сапогом, обнажая края досок. Потом наклонился и поднял кусок ржавого железа, похожий на скобу.

— Вот, — сказал он. — Видите крепь? Остатки. Это не природная расселина. Здесь копали.

Роб провёл пальцами по доске, будто проверял, настоящая ли она.

— Это… оно.

Он сказал это тихо, почти без радости. Как будто нашёл не клад, а улику.

Ольга смотрела на «дырку» в скале и думала: если бы Иван мог выбрать, что оставить сыну, он бы, наверное, оставил что-то другое. Не этот холодный рот в камне. Но он оставил то, что умел: путь, метки, работу.

Ольга подняла взгляд выше — на камень над входом. Там были царапины. Не природные. Прямые, как знак. Она расчистила снег пальцами, осторожно.

— Здесь… буквы.

Роб наклонился.

Кириллица. Неровная, вырезанная грубо, как будто не ножом, а чем-то тяжёлым — возможно, киркой или зубилом. Буквы были крупные, угловатые, без завитушек. Ольга различила: «И. Х.» — и дальше цифры. Год. Первые две стёрлись, остались «…62». Скорее всего, 1862. Это совпадало с периодом, когда Иван мог ещё работать на Аляске, до продажи территории США в 1867-м.

Роб провёл пальцами по буквам, будто пытался почувствовать руку человека, который их вырезал.

— И. Х. Иван Харитонов, — прошептал он.

Элиас посмотрел на надпись без эмоций:

— Русские любили оставлять метки. Но это не значит, что здесь что-то есть. Это значит только, что они здесь были.

Ольга не ответила. Она знала: Элиас прав. Но она также знала, что эта метка — не случайность. Иван вырезал её здесь, в этом конкретном месте, потому что хотел, чтобы кто-то нашёл. Кто-то, кто поймёт.

Роб почувствовал, как у него внутри что-то сжалось. Человек стоял здесь, в этом ветре, в этом холоде, и оставил след.

— Это точно русские, — сказала Ольга.

Элиас пожал плечами.

— Да. Теперь вам легче?

Роб не ответил. Ему не стало легче. Ему стало тяжелее. Потому что «русские» — это не романтика, а ответственность. И он приехал сюда не за красивой историей.

Ольга вспомнила, что читала об Эклутне ещё в Сарапуле. Это было одно из старейших поселений дена'ина — коренного народа атабасков, живших здесь почти тысячу лет. В начале XIX века сюда пришли русские православные миссионеры. Они построили церковь Святого Николая — маленькую, из тёсаных еловых брёвен, всего пять на восемь метров. Но она стала символом: местом, где смешались две веры. Дена'ина начали хоронить своих мёртвых по православному обряду, но строили над могилами «дома духов» — маленькие цветные домики, чтобы души могли отдохнуть сорок дней перед путешествием в «Высокую Страну».

Если Иван выбрал Эклутну, значит, он знал это место. Знал церковь. Может, даже исповедовался там.

Ольга достала телефон, посмотрела ещё раз координаты. Совпадало. Почти идеально. Настоящие координаты привели их сюда.

И тут она увидела другое.

Чуть