Берингов пролив - Алексей Соломатин

ниже, метрах в пятнадцати от входа, на снегу были следы. Не их. Широкие, глубокие, с характерным рисунком гусениц — параллельные полосы, вдавленные в снег. Снегоход. Причём недавно: края отпечатков ещё не оплыли, снег не успел их засыпать.

Дальше, ближе к озеру, снег был примят странно — большим кругом, как будто его сдуло сверху. Или придавило.

Элиас провёл рукой, очерчивая окружность.

— Вертолёт, — сказал он коротко. — Садился недалеко. Вчера. Может, позавчера.

Роб замер.

— Ты уверен?

— Я здесь живу. Я знаю, как выглядит след от лопастей. Это не природа.

Ольга почувствовала холод — не снаружи. Изнутри. Лаврентьев. Или его люди. Смещённые координаты задержали их, но ненадолго. Может, они искали вслепую. Может, у них были свои источники. Может, они просто ближе, чем она думала.

— Уходим. — Голос Элиаса впервые прозвучал с нажимом, сталью. — На сегодня всё. Вы увидели вход. Этого достаточно.

— Но мы же…

— Так надо! — Роб не успел договорить. Элиас уже поворачивался, его фигура на фоне снега казалась вдруг монолитной и непререкаемой. — Переночуете в лагере, завтра вернётесь.

Роб замолчал.

Ольга в последний раз посмотрела на вход. На доски. На буквы.

— Завтра, — сказала она тихо.

Роб кивнул.

Они пошли обратно, и ветер сразу ударил в лицо, как будто пытался стереть их следы.

Глава 17. Штольня

Вода была чёрная, как железо, и жила своей злостью. Лодку поднимало на гребень и роняло вниз — в яму, где не было ни горизонта, ни берега, ни смысла. Только мокрый, тяжёлый ветер со снегом, летевшим крупой, будто кто-то сверху сыпал соль на рану.

Иван Харитонов грёб.

Руки не слушались — не от усталости, а от холода, выедающего суставы. Вёсла скрипели, доски лодки вздыхали на каждом ударе волны. Он держал темп не потому, что верил в спасение. Темп был тем, что от него осталось: пока он грёб, он ещё человек, а не мешок, который море будет перекатывать.

Ни огня. Ни знака. Снег лип к ресницам, щипал глаза. Он моргал редко. Мир сузился до воды и дерева под ладонями.

О смерти он не думал красивыми словами. Смерть не была врагом. Врагом было то, что осталось на берегу: спина сына, уходящего по мокрому настилу, не оборачиваясь. Без ссор. Без проклятий. Просто движение дальше — без отца. Будто Ивана переписали и забыли.

Он тогда пытался сказать хоть что-то. Ни «прости», ни «я виноват». Просто: «Постой». Но язык стал тяжёлым, горло сжалось — вышел только воздух.

Сын не обернулся.

Боль в груди, которая возвращается, когда слишком долго молчишь. Он мог догнать, схватить за плечо. Мог.

Но сделал иначе: отпустил.

Теперь это слово толкало лодку в Берингов пролив сильнее волн.

Внутри было пусто. Не покаяние и не отчаяние — пустота, где всё стало одинаковым: выжить — не выжить, дойти — не дойти. Как счёт в тетради. Как золото, которое он когда-то считал и взвешивал, веря, что оно сможет заменить слова.

Раньше он думал: заработаю — и всё исправлю. Приду с деньгами, с доказательством, что жил не зря. Деньги — аргумент, который уважают. Он верил в это, как в молитву.

Теперь аргумент лежал где-то в камне. А он — в этой лодке, с окаменевшими руками на остром ветру.

Волна ударила сбоку. Вода перелилась через борт. Иван лишь сжал весло, перенёс вес, выровнял. Руки знали, что делать, даже когда голова уже не хотела.

И вдруг стало ясно: он идёт не «туда».

Он идёт «оттуда».

От дома, которого не осталось. От сына, сделавшего свой выбор. От стыда, который не смывается ни солью, ни снегом, ни деревьями, посаженными потом.

Море забирало всё просто. Без разговоров.

Он грёб, пока волны и пульс не слились. Темнота сверху, темнота снизу — и только ритм: вёсла, вдох, удар. Как будто он сам себе назначил наказание: пока не остановишься — не имеешь права исчезнуть.

Лодку подняло так высоко, что на секунду показалось — сейчас будет берег. Скала. Тень.

Ничего.

Иван выдохнул — и в этот тихий, почти детский выдох вошло единственное слово, которое он тогда не смог сказать:

— Федя…

Ветер его съел.

***

Роб проснулся резко, будто кто-то ударил его по лицу. Он сел в темноте, хватая воздух, как утопающий, и первое, что сделал — прижал ладони к щекам. Они были мокрые. Пот. И то, что пот бывает холодным, он не знал до Аляски. Во рту остался горький привкус солёной воды. Плечи ныли от перенапряжения.

В палатке пахло синтетикой, мокрыми ботинками и газом. Снаружи шумел ветер — ровно, без истерики, как двигатель на холостых. Этот звук был хуже крика: он не обещал, что закончится.

— Ты чего? — голос Ольги из темноты. Сухой. Сразу в цель.

Роб не ответил сразу. Дышал. Пытался собрать себя по частям: руки, грудь, язык.

— Сон, — выдавил он.

— Какой?

Он коротко усмехнулся, но это вышло не смешно.

— Про лодку.

— Про лодку? — она села, шурша спальником. — Мы тут на земле вообще-то. Пока.

Роб снова прижал ладони к лицу, будто хотел стереть картинку. Волны, снег, человек с упрямыми руками. Не «предок из прошлого» — кто-то живой. Слишком живой.

— Это был он, — сказал Роб тихо. — Иван.

Ольга молчала секунду. Потом потянулась за бутылкой воды.

— Тебя накрыло, — сказала она ровно. — Нормально. Мы сюда за этим и приехали. Чтобы оно накрывало.

— Нет, — Роб мотнул головой. — Я думал… я думал, там будет… хоть что-то. Письмо. Записка. Не знаю. Оправдание. Любая человеческая попытка.

Ольга фыркнула, но без злости.

— Ты хочешь, чтобы мёртвые делали тебе терапию? Это по-американски, Роб.

— Я хочу понять, почему он… — Роб осёкся. Потому что «почему он не пошёл к сыну» звучало бы слишком прямо, почти обвинением. А обвинять было страшно: это означало, что у тебя есть право.

Ольга сделала глоток воды.

— Потому что легче уйти, чем признать, что ты слабый, — сказала она и тут же добавила, будто сама себя одёрнула: — Ладно. Собирайся. Светает.

Роб замер.

— Ты куда-то спешишь?

— Я спешу жить, — ответила она. — И желательно не под чьим-то присмотром.

Он вспомнил круглый след от лопастей на снегу, который Элиас вчера показал так буднично, как будто это